Отголоски

— Люцерис, — тихо зовет Эйгон. На его бледной лице алеет старая ссадина, и Люцерис протягивает руку, пытаясь дотронуться, но его пальцы проходят сквозь. Он жаждет сорвать ногтями тонкую багровую корочку запекшейся крови с уже почти зажившей ранки, смочить собственную кожу чужой свежей кровью, и, вместе с тем, желает погладить Эйгона по лицу, стереть его высыхающие слезы. — Эйгон-Эйгон, ты угроза для Рейниры, она убьет тебя, твоих братьев и сестер. Срочно надевай эту корону, иначе и Солнечного огня голыми руками задушит. Вот же сука. Давай-давай, Эйгон, куда пошел? Она уже начала! Быстро-быстро, Эйгон, надевай корону! — передразнивает мать Эйгон. На его глазах вновь выступают слезы, и он вытирает их тыльной стороной ладони. Его голос начинает дрожать. Люцерис смотрит на него с тоской и жалостью. — Теперь точно убьет. Всех убьет. И будет права! Мне так жаль, Люцерис, я этого не хотел... Эйгон тихо скулит, закусывает нижнюю губы: — И быть королем тоже не хотел... Люцерис невесомо ведет ладонью по его волосам, не чувствуя прикосновения, но вспоминая, какими они были на ощупь. Эйгон не может почувствовать его касания, но отчего-то заговаривает с ним: — Думаешь, они теперь счастливы, этот ублюдок Деймон и мой ублюдок-брат? Они же оба так хотели, чтоб началась война. — Пусть загрызут друг друга, — зло отвечает Люцерис. Его самого на мгновение страшит то, насколько его слова похожи на те, что произносил Мейгор. При жизни Люцерис любил Деймона, тот был ему больше отцом, чем Лейнор или Харвин. Но отравляющая ненависть к Эймонду словно проникает под кожу, уродуя мысли и чувства. — Я бы не стал причинять тебе вред. Я бы не стал так убивать тебя. Я не хотел этого. Не хотел... — Эйгон воет, повторяя лишь два слова: — Не хотел. Люцерис остается с ним, пока Эйгон не засыпает от усталости прямо на полу своей комнаты, оставшись в том же положении — прислонившись спиной к стене. Он неровно дышит, все время повторяя сквозь сон: “я не хочу, не нужно”. — Признай Рейниру королевой, отдай ей Эймонда. Она никогда бы не причинила вред Хелейне и детям, — наклонившись ближе к Эйгону, произносит Люцерис. — Деймон подчинится Рейнире, она не позволит ему навредить тебе и твоей семье. Всем, кроме Эймонда. Это ещё можно остановить. Я не готов пока никого тут видеть... Кроме Эймонда. Он должен заплатить. Око за око, дракон за дракона, жизнь за жизнь. Люцерис ложится рядом с Эйгоном, пытается тоже заснуть, но у него не получается — мертвые не могут спать. И он просто лежит, прикрыв глаза, слушает, как сквозь сон все еще тихо всхлипывает Эйгон. — Насколько проще было бы, если бы я мог тебя возненавидеть... Мертвые не видят сны о счастливых моментах жизни, но даже смерть не может забрать у Люцериса воспоминания. Он вспоминает, как в детстве, еще до той ссоры с Эймондом, они с Джекейрисом изредка пробирались ночью в комнату Эйгона, чтоб в полумраке, забравшись на кровать, часами говорить о чем-то смешном и бессмысленном. Люцерис всегда засыпал первым, уронив голову на плечо Джекейрису или Эйгону. Когда в комнату в середине ночи вваливался кто-то из слуг или Кристон Коль —чаще всего это был именно он — Люцерис продолжал притворяться спящим, хотя сам всегда просыпался от звука шагов или недовольного голоса: “королева Алисента не раз говорила вам, мой принц, что вам следует прекратить это”. Эйгон недолго возмущался, спорил с Колем, но тот настаивал на своём — он сам всегда подхватывал Люцериса на руки и нес в его комнату, потому что тот продолжал делать вид, что спит. “Какой же ты подлый маленький лжец, Люцерис”, — потом с ухмылкой говорил ему Эйгон. Но Люцерис делал вид, что ничего не помнит. — Если бы я только мог тебя возненавидеть, — повторяет Люцерис, гладя Эйгона по спутавшимся вьющимся волосам. Эйгон просыпается ранним утром. Его глаза припухли и покраснели от слез, но в его взгляде теперь только злость и холод. Он последний раз хватается за воздух, шепчет: “Люцерис, если бы ты только остался жив...”, словно пытается потрепать по волосам как в детстве. Люцерис сам подставляется под его руку, но не может ощутить прикосновение. Эйгон подходит к двери. На его лице лишь раздражение и какая-то глубокая обида на семью, богов и самого себя. Люцерис встает рядом с ним. — Мне жаль, что это произошло, но если выбора у меня теперь нет... — Эйгону не хватает смелости договорить, но Люцерис понимает сам “война будет жестокой и кровопролитной”. Когда они выходят из комнаты, их общие приятные и беззаботные детские воспоминания обращаются в пепел. — Надеюсь, Джейс убьет тебя... — обращается к Эйгону Люцерис. Но чувствует вместо ненависти и злости лишь отчаяние. Он идет к комнате Хелейны. Безликие призраки мелькают рядом — те, кто погиб настолько давно, что уже забыл самих себя. Люцерис размышляет о том, что же удерживает мертвых рядом с живыми. Визерис воссоединился с любимой женой, но его чувства к Рейнире и Деймону настолько сильны, что он не может покинуть их. Джейхейриса держат сожаления — он не ушел вместе с Алиссаной, отношения с которой в конце их общего пути утратили прежнюю теплоту,  и теперь он разрушает самого себя, наблюдая за тем, как рушится тот хрупкий мир, который он построил при жизни. Как сгорает в драконьем пламени его мечта. Бейлона, оказавшегося по ту сторону без Эймона, любимой Алиссы и детей, поглотило его собственное безумие — его встретила лишь его Вхагар, и он вновь почувствовал себя мальчишкой, соревнующимся со своим старшим братом и желающим достичь величия. Мейгор же не смог отпустить свои трон. Люцерис не понимает, что держит его самого. Ненависть к Эймонду? Раньше тот был для него лишь дурным воспоминанием из детства, надменным ублюдком, из-за драки с которым Люцерис лишился дружбы с Эйгоном, а Рейнира и Алисента возненавидели друг друга еще сильнее. Люцерис никогда не вспоминал об Эймонде при жизни. Не думал, чего тот достиг, или каким человеком вырос. Они не виделись много лет, и всё, что почувствовал Люцерис, увидев Эймонда — безразличие. Но теперь о не мог думать ни о ком другом. Тоже самое произошло с Эймондом после потери глаза? Какой была бы их жизнь, если бы в тот день она просто разошлись, не пролив кровь? Но её тонкая нить связала их вместе — тянулась из шрама на лице Эймонда до десятка ран на теле Люцериса, обвила пасть Вхагар и тело Арракса. В комнате Хелейны светло, близнецы играют друг с другом у ног своей матери — такие же отрешенные и молчаливые. Люцерис проходит вглубь комнаты, садится рядом с ними. — Знаешь, мальчик, Джейхейрис — отличное имя, чтоб пережить войну родственников. Надеюсь ты не подведешь своего брата Люцериса и не скоро встретишься с ним. “Мама не причинит вреда Хелейне и её детям. И Деймон тоже не станет”, — пытается он убедить самого себя. — В том, что случиться, ты не должен себя винить, — заговаривает Хелейна. — Люк. — Как ты... — Люцерис быстро встает на ноги, пытается ухватиться за неё, но его руки вновь проходят сквозь. Хелейна больше не смотрит на него. — О чем ты? Хелейна? Хелейна! Она больше не говорит с ним, не замечает. И Люцерис отпускает её и уходит, не оглядываясь. Он думает о словах Хелейны и липкий страх сковывает тело. “Что такого должно произойти, в чем я не должен себя винить? Мама не может навредить Хелейне и детям. Не может... — Люцерис нервно царапает ладонь короткими ногтями, пытаясь заглушить панику. Но он не чувствует боли. — Если она поступит с Хелейной так же, как Эймонд поступил со мной, то я никогда не прощу её”. За дверью Люцериса поджидает Мейгор. Они сталкиваются впервые вне тронного зала. — Ты определился, кого будешь поддерживать в этой войне? — буднично интересуется Люцерис. Он скрещивает руки на груди, пытаясь скрыть дрожь. — Мы с Бейлоном решили поспорить на то, кто же сядет на Железный Трон. Едва ли мертвые могут что-то отдать, поэтому мы спорим на желание. — А что могут пожелать мертвые? — Мейгор ухмыляется. — Бейлон хочет, чтоб я ударил тебя по лицу, если он окажется прав. Если же выиграю я, он заставит Вхагар извергнуть пламя в Эймонда. — Тебе лучше выиграть. Люцерис кивает, глядя на Мейгора снизу вверх: — Твоя правда. Как мертвец я не могу взять стул, чтоб встать на него. Тот кривится рассерженно, но ничего не делает. Люцерис осознает и криво улыбается: “он не может причинить мне боль, и это его так сильно злит”. — Еще мы поспорили на то, что первым умрет в этой войне. — А разве не очевидно, что первым был ты, мальчик? Улыбка Мейгора походит на оскал. Он склоняется над Люцерисом, обводя его лицо осязаемым взглядом. И ладони вновь дрожат от страха. Забавляться с Мейгором — лезть в пасть дракону. Он древняя злобная тварь, кровожадное коварное чудовище — Балерион в битве при Божьем Оке. “Не Эймонд”, — осознает Люцерис. — Но не имеет значения, кто и как погибнет. Запомнится лишь тот, кто сядет на Железный Трон и дольше на нем просидит. — Мейгор, — шепчет Люцерис. Его голос дрожит, но он заставляет себя криво ухмыльнутся и вновь взглянуть в глаза Мейгору. — В таком случае, Джейхейрис запомнится сильнее, чем ты. Мейгор хмурится, и Люцерис делает шаг назад. Вскинув голову, он обводит фигуру Мейгора надменным взглядом. Руки дрожат, но Люцерис лишь крепче сжимает их в кулаки. — Не пытайся меня запугать. Я уже мертв, так что, будь ты хоть самим Мейгором Жестоким, я бы не испугался.   Мейгор снисходительно улыбается ему и тоже делает шаг назад. “Это как ударить Балериона по морде, — выдыхает Люцерис, продолжая скрывать панику за косой ухмылкой. — Я слишком много общался с Бейлоном”. — Тогда давай поспорим на то, кто же сядет на Железный Трон. Люцерис ждет, что Мейгор назовет Эймонда. Тот талантливый мечник, всадник королевы драконов, не боится пролить кровь, как сам Мейгор когда-то. Люцерис ненавидит Эймонда, но не может отрицать тот факт, что тот был бы лучшим королем, чем Эйгон. “Хотя даже Каннибал был бы лучшим королем, чем Эйгон”, — ухмыляется мысленно Люцерис. Но Мейгор называет другое имя: — Твой брат. Джекейрис. По твоему лицу вижу, что ты ждал, что я назову одноглазого ублюдка только потому, что он тоже убил своего племянника. — Не отрицай, что вы похожи. — С этим обиженным мальчишкой? — Твоя правда, Мейгор. Эймонду удалось убить своего четырнадцатилетнего племянника... Мейгор хмурится. — Хочешь узнать, почему ты умер? — Потому что он преследовал меня и убил. Приказал Вхагар загрызть моего Арракса. — Люцерис злится, но не показывает это Мейгору. —  Хотел, чтоб я повторил то, к чему давно уже привык. Думаешь, я сейчас начну плакать? Смерть изменила меня. — Это Эйгон мертв, потому что я приказал Балериону загрызть Квиксильвер. Ты же мертв, потому что Эймонд не смог справиться с Вхараг. — Мейгор довольно скалится. — Он все кричал “нет, Вхагар, нет”, а потом ревел как девка. Лежал у себя в комнате и все время повторял одно... — Что? Люцерису не нужно дышать, но он начинает задыхаться. Ловит губами воздух, кажущийся отчего-то обжигающе-горячим. — Нет! — кричит он, отмахиваясь от Мейгора. — Думаешь, что я поверю тебе? — Вхагар — драконица моей матери. И иногда я наблюдаю за тем, куда ведет её новый всадник. Мой Балерион не ушел, он ждет меня, ждет, что мы сделаем это вместе. И я седлаю его иногда. Люцерис не слушает Мейгора больше. Он даже не думает о том, что Черный Ужас, величайший и сильнейший из драконов Таргариенов, всё ещё парит где-то в небе, выпуская столп призрачного пламени, — в детстве он грезил о том, чтоб увидеть Балериона, — теперь его мысли заняты Эймондом. “Он хотел моей смерти. Мейгор лжет. Эймонд всегда ненавидел меня и хотел убить”, — твердит он самому себе. Люцерис сбегает, бросается вдаль по коридору к комнате Эймонда. За спиной звучит жестокий смех Мейгора и его крик: — Не спеши так, мальчик. Он так сильно выл из-за твоей смерти, что скоро сам добровольно присоединится к тебе! Люцерис застает Эймонда в обществе Эйгона — они ссорятся у двери в комнату. — Ты мне будешь что-то говорить про долг? Ты? — Эйгон зло смеется, в его взгляде плещется безумие. — Представляешь себя истинным драконом, братишка? Висеньей с членом? — Ты позоришь себя. — Эйгон раздраженно дергает щекой. — Мамочкин любимый сынок, — выкрикивает ему в лицо Эйгон. — Думаешь, что ты что-то знаешь про ответственность? Да тебя всю жизнь все только жалели! Лишился глаза в детстве, вот бедняжечка. Мы с Дейроном никогда не выбирали свою судьбу, на нас никогда никто не обращал внимания, но ты... Эйгон смеется вновь, и его улыбка все больше походит на оскал. В своем безумии он становится похож на Мейгора. Люцерис подходит к нему и осторожно кладет ладонь на плечо. Эйгон вздрагивает, оборачивается, но, не увидев никого, вновь смотрит на Эймонда. — Ты не был виноват в том, что я выколол ему глаз. Они не должны были обвинять в этом тебя. Это его вина. — Ты всегда получал то, что хотел, и никогда не думал о том, как это повлияет на окружающих, — Эйгон вновь заговаривает с Эймондом. — Если бы это было так... — Эймонд злится, но его голос остается спокойным, чуть надменным и снисходительным. Эйгон перебивает его: — Если бы это было не так, то Люк вернулся бы к своей матери, и не было бы войны! — Он снова смеется. — Но ты боялся, что не сможешь покрасоваться своим драконом, не так ли, братишка? А знаешь, если бы ты не захотел себе Вхагар, то... Эймонд хватает его за горло. Люцерис подается вперед, и его ладонь проходит сквозь запястье Эймонда. Тот хмурится, переводит взгляд на свою руку и чуть ослабляет хватку. Эйгон ухмыляется: — Убирайся, Эймонд. Твой король позовет тебя, если ты понадобишься. Эймонд отпускает его. Не сказав ни слова, он скрывается за дверью. Люцерис, перед тем, как последовать за ним, бросает короткий взгляд на Эйгон. Тот трет глаза и шепчет, едва шевеля губами: “нам всем конец, из-за этого ублюдка нам всем конец”. Эймонд бросает что-то на пол — Люцерис слышит грохот перед тем, как войти в его комнату. — Давай же, Эймонд, скажи, что получил то, что хотел. Что Эйгон прав, и ты желал моей смерти, — приказывает Люцерис, встав напротив него. — Вхагар, — рычит Эймонд, зовя или прокляная свою драконицу. Люцерис садится на пол рядом с ним. Эймонд рвет собственные волосы, вплетая в них пальцы. Он сбрасывает повязку на пол, и Люцерис, увидев сапфир в его пустой глазнице, вновь чувствует холодные капли дождя на своем лице, слышит раскаты грома и пронзительный крик Арракса. — Ты убил меня. Убил моего дракона. Скажи, что хотел этого! Эймонд не отвечает ему. Люцерис жаждет увидеть на его лице ту безумную ухмылку, что заставила его бежать в Штормовом Пределе, но замечает лишь тяжелый взгляд, пронизанный глубокой давней тоской. Эймонд не движется, не говорит, только смотрит куда-то вдаль, но не видит ничего. — Знаешь, Эймонд, — Люцерис поворачивается к нему, пытается положит руку на плечо, но та проходит сквозь. Он скалится, криво и зло. — Я сейчас понял, что мне, оказывается, все равно, хотел ли ты моей смерти, или Мейгор прав, и ты просто не смог остановить Вхагар. Я мертв. Я умер ужасной смертью. Я чувствовал боль. Невероятную боль. И, даже если ты сожалеешь об этом, я тебя ненавижу так же сильно. Люцерис поднимается, не дождавшись, когда Эймонд заговорит, и уходит. У самой двери ему кажется, что он слышит тихое: “это не то, чего я хотел”. Но, обернувшись, Люцерис не замечает изменений в Эймонде. — Ты получил ответы на свои вопросы? — в коридоре его встречает Джейхейрис. — Я осознал, что ненавижу Эймонда, независимо от того, прав ли Мейгор или нет. — Мейгор тебе лжет. Эймонд не сожалеет о содеянном. Ты сам видел его. Разве он похож на того, что винит себя? Люцерис соглашается с ним: “вовсе нет”. Джейхейрис берет его за руку. — Перестань искать его. Ты можешь дождаться его, если ты этого хочешь, но перестань уже отравлять себя этой ненавистью. Разве у тебя нет тех, кого ты действительно хотел бы увидеть? “Мама, Джейс, Джоффри, Эйгон, Визерис, Деймон, Рейна, Бейла, Корлис, Рейнис”, — перечисляет самому себе Люцерис. Он редка вспоминал о них после своей смерть, лишь изредка говорил с кем-то из умерших. Даже, споря с Бейлоном о том, что станет королем или королевой, когда закончится война, Люцерис не думал о Джекейрисе или матери, он лишь боялся, что услышит имя Эймонда. “Мой мальчик. Деймон, — ответил тогда Бейлон. — В достаточно безумен, и настолько же хорош. Похож на свою мать, но довольно живучий, чтоб пережить эту войну”. Лишь после его слов, Люцерис назвал имя своего брата, а следом упомянул Дейрона: “если уж победит другая сторона, то Вестеросу будет лучше, если им будет править Дэй”. Следом они поспорили о том, что умрет первым. Люцерис предположил, что это будет Отто Хайтауэр. Бейлон же назвал уже Эймонда. “Этот так быстро не умрет”, — подумал тогда Люцерис. Мысль о том, что кто-то другой отнимет жизнь Эймонда раздражала и злила его. Обида и ненависть обратились в одержимость. — Я думаю, что Эймонд — тот, кто держит меня здесь.