Отголоски

Эймонд несколько дней не отходит от Эйгона, наблюдая за тем, как тот лишается рассудка, становясь всё более жестоким и озлобленным. Железный Трон долго отвергал короля-узурпатора, оставив на его теле десятки белесых шрамов. Эймонд видит их рядом с ожогами на открытых участках кожи, когда Эйгон остается в своей комнате один в одной легкой рубашке. Вино. Бокал за бокалом. Снова и снова. Пока взгляд полностью не лишается осмысленности. В пьяном бреду Эйгон словно возвращается в свое детство — это ясно по неясным обрывкам фраз, что срываются с его губ. “Так это его единственные счастливые воспоминания? Потерял себя еще при жизни.  И какой из него король? — думает Эймонд, вспоминая слова Бейлона.  — Со мной должно было произойти то же самое?” Но сам не может вспомнить ни одного момента, когда он был искренне счастлив: даже тот день, когда сама королева драконов Вхагар стала его драконицей, был омрачен стронговским бастардом. Слова Бейлона вновь упреком и издевкой звучат в голове, заставляя мертвое сердце Эймонда колотится от ярости: “Не удивительно, что ты остался с нами — лучших воспоминаний у тебя не было”. Эймонд бьет кулаком по стене в безуспешной и бессмысленной попытке выплеснуть всю свою обиду и злость, но его рука проходит сквозь. Голос Визериса звучит за спиной: — Эймооонд! Самому не надоело жалеть себя? — Почему бы тебе не заняться тем, чем ты занимался последние десятилетия? — кривится Эймонд, не оборачиваясь. — Быть мертвым? — Не ходить за мной. Неужели за столько лет не нашлось того, кто бы хотел с тобой поговорить? — Эймонд зло ухмыляется. — Откуда ты знаешь, что я не ходил за тобой, когда ты был жив? Нооо вообще, сначала я проводил время с Эймоном. Мне нравится Эймон, он такооой интересный. Потом я встретил Лейну. Знаешь ли, она очень сильно хотела тебя задушить, когда ты забрал Вхагар, но Эймон... — Эймон-Эймон! — передразнил его, оскорбившись, Эймонд. — Почему бы тебе вновь не ходить за ним? Визерис тянется к его волосам, но Эймонд делает шаг назад. — А ты нравился Эймону. Не знаю, что бы он сказал сейчас, когда ты убил его любимую дочь, но точно он защищал тебя перед другими. Эймонд уводит взгляд, бросив: “это война”. Визерис хватает его за плечо и встряхивает, улыбаясь. — Эймооонд, знаешь ли, только потому что тебе встретились не те люди, не значит, что никто бы не понял тебя. Я думаю, что Эймон простил бы тебя за Рейнис. А вот Бейлон... — Визерис отмахнулся: — Это Бейлон. — Мне все равно. — Нет, нет, нет. Тааак, потом произошла та ситуация с Лейнором, и Лейна решила последовать за ним. — Ситуация? — перебивает Эймонд. — Так ты называешь его убийство, заказанное Деймоном? — Разочаровать или обрадовать? Лейнор все еще жив. Эймонд смеется. О, ему хочется увидеть лицо стронговского ублюдка, когда тот узнает об этом. Но если тому это уже известно, — мертвые любят поговорить с недавно умершими об их жизни, — то Эймонд будет просто раз за разом повторять: “Твоему папаше было настолько все равно на твою смерть, что он даже не попытался отомстить”. Люцерис же так сильно гордился тем, что его признал Лейнор, отчаянно желал походить на этого веларионского мужеложца — как же прекрасно, что тот отвернулся от него. Визерис дергает его за волосы, и Эймонд, нахмурившись, смотрит на него рассерженным взглядом. Его рука ложится на рукоять меча. — Эймооонд, Эймооонд, — тянет Визерис. — Я знаю, о чем ты думаешь. Тебе не надоело еще убеждать себя, что ты ненавидишь Люцериса? Может сходим к нему, и ты сделаешь то, что должен? — И что же? Порежу его лицо? Только что это изменит, если на мертвецах не остается ран? — Не говори так. — Голос Визериса становится непривычно серьезным и печальным. Эймонд смотрит на его бледное лицо, забрызганное вечно свежей кровью. — Раны мертвецов никогда не заживают. И ты оставил на теле Люцериса достаточно. — Он сделал то же самое, — отмахивается Эймонд. Визерис проводит ладонью по его шраму, чуть надавливая. Эймонд не чувствует боли, но отчего-то вздрагивает. — А ты думал, какой будет цена за то, что ты обрел? — Не помню, чтоб кто-то другой лишался частей тела за дракона. — Я говорю не о Вхагар. О твоей больной одержимости, жажде мести, ненависти, злости, что заставляли тебе раз за разом превосходить прежнего себя и окружающих, заставляли тебя становится всё сильнее и сильнее. Ты же так сильно наслаждался этим. Я видел, как тебя меняло присутствие Люцериса. Эймонд отталкивает его. Мейгор Жестокий и Джейхейрис, Рейнира и Эйгон II — некоторые получали врага по праву рождения. Деймон и Кристон Коль связали свои судьбы, столкнувшись на турнире и влюбившись в одну женщину, — король-консорт жестокой королевы и десница безумного короля, два кровожадных чудовища, стоящие за спинами сломленных и слабых правителей. Эймонд же зубами вырвал у судьбы себе своего вечного противника... и случайно загрыз. Слишком рано. — Ты прав, я хочу его увидеть, — Эймонд хмурится. — Но я не собираюсь просить у него прощения. — Ты делал это, когда никого не было рядом. — Но это ничего не изменило! Ни слезы, ни слова, ни моя злость на самого себя и Вхагар не вернули мне то, чего я лишился. Сначала он отнял у меня глаз, потом отнял самого себя. И я должен просить у него прощение? Это он у меня все забрал! “Всё”, — это слово солоноватым привкусом слез и крови оседает на языке. Ни сражения, ни убийства, ни любовь Алисс Риверс не смогли вернуть Эймонду той жизнеутверждающей пламенной ненависти, что потухла со смертью Люцериса Велариона. Визерис предлагает ему объятья, но Эймонд отворачивается — не может позволить себе выглядеть слабым и опустошенным. Он вновь замечает Эйгона, выпивающего очередной бокал вина. Становится тошно. Визерис утыкает лбом ему в плечо, влажные от крови белые пряди неприятно колют шею, но Эймонд не отталкивает его. Он слишком устал. — Ты говорил, что мне стоит перестать жалеть себя. — Тааак и есть. Но я ничего не говорил про то, что ты неи должен позволять другим жалеть тебя. — Визерис осторожно гладит Эймонда по предплечью. — Ты должен ненавидеть меня. Разве то, что я сделал, не похоже на то, как поступил Мейгор с тобой? Визерис смеется, искренне и долго. — Разве кто-то смог бы возненавидеть тебя сильнее, чем ты ненавидишь себя сам? Нооо я не стану ненавидеть тебя. Ты не Мейгор, а я совсем не Люцерис. — Визерис заговаривает тише, почти шепчет: — И, если бы ты попробовал угрожать так мне в Штормом Пределе, ты был бы уже мертв. — Не будь таким самоуверенным. — Так давай сразимся! —  Визерис, отстранившись, вновь трясет Эймонда за плечо. —  Эймооонд, Эймооонд! *** Люцерис гладит Арракса по морде, очерчивает кончиками пальцев острые чешуйки. Тот урчит довольно и жмется ближе. Эйгон наблюдает за ними, стоя поодаль рядом со своей Квиксильвер. Люцерис, изредка косясь на бело-золотую драконицу, невольно вспоминает тот ужас, что испытал, сидя за Эйгоном в седле. В детстве, слушая от мейстера историю о гибели Квиксильвер и её всадника, он едва ли предполага, что та окажется столь же огромной, что Сиракс, и несколько крупнее, чем Морской Дым и Солнечный Огонь — изящная и сильная драконица с огромными мощными крыльями. Она покорно ждала, когда Эйгон и Люцерис взберутся на неё и, только услышав команду своего всадника, одним рывком взмыла ввысь. Ветер свистел в ушах, и крик Люцериса растворился в его гуле. Он невольно вцепился тогда в Эйгона сильнее — да, он часто видел больших и быстрых драконов, но никогда не летал на них. “А тебе было страшно впервые взобраться на неё?”  — через несколько мгновений, чуть осмелев, спросил Люцерис. Раньше он представлял Квиксильвер равной Арраксу, но та оказалась намного сильнее и крупнее. “Мы с Рейной боялись тогда, что нас настигнет Мейгор, всё остальное было уже не важно. К тому же я уже раньше летал с сестрой на её драконе”, — отозвался Эйгон, не оборачиваясь. “Как же я рад, что не попросил Мейгора позволить мне взабраться на Балериона”, — нервно ухмыльнулся Люцерис. Квиксильвер была быстрой и маневренной, легко огибала низкие грозовые облака и рассекала широкими крыльями мелкие перистые. Люцерис крепче впивался пальцами в седло или хватался за Эйгона, когда тот направлял Квиксильвер ввысь или заставлял пикировать. Его осанка оставалась идеальной, а на лице, чуть горделиво приподнятом, застыла легка полуулыбка. Он был необычайно красив с растрёпанными волосами, уверенным вдумчивым взглядом, направленным вдаль, и Люцерис засмотрелся на него невольно. Он часто видел Таргариенов, восседавших на их драконах. Мейгор будто сливался с Балерионом, повторяя оскал чудовища и его злобный взгляд. Бейлон, в тот единственный раз, когда Люцерис видел его на Вхагар, выглядел расслабленным и довольным, будто скакал на послушной старой лошади, а не восседал на могущественной древней драконице. Рейнис была величественной в седле Мелеис, от неё искходила та же сдерженная немая угроза, что и от её драконицы. Джейс же, подобно своему Вермаксу, был быстр во всем и несдержан. В каждом движении Эймонда в последние мгновения его жизни читался лишь ужас. Люцерис не мог понять, испытывает ли он удовлетворение или обиду. Эйгон обернулся на него: “о чем ты думаешь?” “О том, что не готов его увидеть. Сейчас я не знаю, могу ли я ненавидеть его так сильно, как в тот день, когда умер. Но я не стану его прощать. Я хочу отомстить ему, но не уверен, что я должен сделать, чтоб почувствовать себя счастливым, если уж его жизнь отнял не я”, — думал Люцерис. Но вслух он произнес другое: “Мейгору придется просить прощения, мы поспорили с ним на это. Представь себе, как это будет унизительно для него!” — Ты все еще думаешь о смерти Эймонда? — спрашивает Эйгон. И Люцерис, вздрогнув, оборачивается на него. Воспоминание обрывается. — Все еще о Мейгоре, представляю, как он будет ничтожно выглядеть, когда ему придется просить прощение у Джейхейриса. Ты хочешь это увидеть? Эйгон отказывается: — Я не хочу видеть никого из своих прижизненных знакомых в близжайшее время. Люцерис не спрашивает почему. В Эйгоне слишком много сожалений, которые повторяются в нем самом: “если бы мне хватило сил одержать верх, если бы я был старше и талантливее, если бы я повел себя иначе, не ошибся бы так сильно... жили бы счастливо все те, кого я люблю?” “Все нормально, он не причинил мне столько боли, сколько причинил тебе Мейгор”, — хочет сказать Люцерис, но не решается. Он прощается с Эйгоном и взбирается на Арракса. Тот смотрит ему вслед, задумчиво и печально. Люцерис хочет сказать ему что-то, но не может подобрать слов. И лишь кричит, когда Арракс взмывает ввысь: — Я скоро вернусь! Эйгон ласково улыбается ему. Арракс поднимается выше, проносится сквозь облако, и Люцерису кажется, что он ощущает холодные капли на своем лице. Он смеется, гладя своего дракона. “Я сделаю всё, чтоб отомстить Мейгору за Эйгона”, — думает, вспоминая как тот вытирал его слезы и повторял вновь и вновь, что Эймонд будет страдать. — Может, я не так силен, чтоб что-то сделать Мейгору, — говорит Люцерис Арраксу. — Но пока у меня есть Джейхейрис, все получится. Снова улыбается — он жаждет увидеть Мейгора, давящегося своей злостью и бессилием. — Это твой дракон! — Джейхейрис встречает его на берегу. Кричит, махая руками и задорно улыбаясь. — Какой красивый! Люцерис спускается с Арракса, оказываясь перед ним. И Джейхейрис обнимает его. — Не думал, что ты его найдешь! Когда закончим с Мейгором можем полетать. Я никогда не летал с братьями. У Визериса не было дракона, Эйгон обрел своего только во время противостояния с Мейгором, а мой Вермитор был таким маленьким, когда они были живы. Но сейчас он сравнится с твоим... — в его взгляде мелькает осознание. Джейхейрис прикрывает глаза и бормочет: — О, точно же. Я же... Пойдем. Люцерис смотрит ему в спину: Джейхейрис давно не выглядит на свой возраст, застыв в юношестве, его поведение и повадки сильно изменились, исчезли прежняя величественность и неспешность. Он медленно теряет себя, застревая в счастливом прошлом. Люцерис больше не видит в нем “Старого короля”, “Миротворца” — теперь перед ним мальчик, едва названный королем. Но Джейхейрис кажется непривычно счастливым, в нем не осталось сожалений. И Люцерису весело с ним, они оба ведут себя глупо, как пара беззаботных знатных юношей. Но что-то внутри отзывается тянущей болью, когда, глядя на Бейлона, Джейхейрис, спрашивает: “а кто это?” Люцерис не может ответить самому себе, что важнее — счастье и покой или полноценная личность? Но ему нужен друг, поэтому он ведет себя эгоистично, позволяя Джейхейрису забыть самого себя. — Мейгор! Эй, дядюшка Мейгор! Ты же не пытаешься скрыться? — окрикивает Джейхейрис. — Тебя давно ту не было. Ты же не решил, что мы забудем о твоем поражении? Мейгор, похлопав Балериона по морде, оборачивается. Его губы поджаты, во взгляде читается раздражение. — Он не готов просить прощение, — шепчет Джейхейрису Люцерис, и тот тоже улыбается. — Так мне встать на колени, принц Джейхейрис, или будет достаточно слов? Выбирай сам, — рычит Мейгор. Люцерис и Джейхейрис вновь обмениваются улыбками. Мейгор хмурится, в его взгляде читается разочарование и легкое удивление. — Ты с тобой стало? Ведешь себя как ничтожество, — бросает он. В его злой ухмылке — яд. — Неужели ты снова лишился рассудка, пока меня не было? Наш великий могущественный король Джейхейрис, оказывается, такой жалкий и беспомощный. Джейхейрис окидывает его безразличным взглядом. — Слов будет достаточно. — Как пожелаешь. Люцерис отходит назад, привычно прячась за спиной Джейхейриса. Во взгляде Мейгора разгорается ненависть, способная сжечь маленького дракончика. — Я сожалею, что убил Эйгона. Нужно было переломать ему ноги, выколоть глаза, запереть где-нибудь и иногда подсылать к нему его шлюху-жену. Потому что, как оказалось, дети этого жалкого ублюдка куда больше заслуживают мой трон, нежели его беспомощный недоносок-брат. Люцерис переглядывается с “недоноском-братом”: Джейхейрис улыбается — его забавляет злость Мегойра. “Не смей говорить такие вещи про Эйгона. Если кто и жалкий ублюдок, то это ты, Мейгор”, — думает Люцерис. — Еще Визерис. — Жаль, что Визерис подох так рано. Скулил, кричал, но не выдал, куда его сука-мать спрятала своих выблядков — единственный отпрыск моего брата, который оказался хоть немного драконом. — Твои извинения приняты, Мейгор. — Джейхейрис оборачивается к Люцерису. — Я надеюсь, что принц Эймонд сможет подобрать столь же изящные выражения для того, чтоб передать всю глубину своих сожалений. Люцерис смахивает назад несуществующие длинные волосы, смерив Джейхейриса презрительным взглядом. — Мой лорд Стронг, ничтожный ублюдок. Чтоб ты знал, осуждать твою мать за связь со Стронгом, презирать бастардов, но спать с Алисс Риверс, бастардом Стронга, — не лицемерие. Это ирония. Напасть вдвоем на Рейнис — это нормально, но ты не мог помочь Джейсу, драться нужно только честно, один на один. И вообще, ты видел, какой я красивый? Мне все позволено. Джейхейрис тянется к своим волосам, запускает в них пальцы, расплетая длинную косу. Высвободив пряди, он взмахивает головой, заставляя серебристые локоны разлететься по спине и плечам. Люцерис невольно засматривается — он всегда желал унаследовать от матери валирийскую внешность. Джейхейрис, вздернув подборок, косится сверху вниз. — Встань с другой стороны, бастрад, я тебя не вижу. — Он щурит один глаз. — Чтоб ты знал, мне не жаль. — О, у тебя получилось лучше, — усмехается Люцерис. Он на мгновение задумывается: “Джейхейрис не должен так себя вести. Он снова не помнит себя, и я один в этом виноват”. Но Люцерис отмахивается: “лучше так, чем страдать. Если Джейхейрис не сможет вспомнить о существовании своих детей, то он не вспомнит и то, как похоронил их. Может быть, не встретив Эймонда, я тоже забуду свою смерть и буду счастлив” — Убожество! — заговаривает Мейгор. — Ведете себя как две девицы, обиженные на одного любовника. Жалкие ублюдки. — Ублюдки? Ты уже сомневаешься в законности и моего происхождения? Я осознаю, что тебе сложно поверить в это, поскольку в твоей жизни такое не случалось, но, дядюшка Мейгор, иногда в браках рождаются дети. Я удивлен, что тот, кто связал свою судьбу со стольким количеством женщин, не знает об этом. Мейгор злится вновь. Созданный богами великим воином, он оказывается бессилен перед тем, кому не может причинить боль. “Боялся бы я, окажись на месте Джейхейриса? — задумывается Люцерис. Но Джейхейрис не отвечает Мейгору, не смотрит на него, безразлично собирая растрепавшиеся волосы в косу. — Драконы могут брать себе столько женщин, сколько захотят, — заявляет Мейгор самодовольно. — Хотя про некоторых драконов твой септон Барт писал, что они способны быть как самцами, так и самками. Он брал тебя как девку, чтоб убедиться в этом? “Даже забавно, Мейгор”, — думает Люцерис. — Впечатлен, — кивает Мейгору Джейхейрис. — Хотя Баратеон в нашу с ним ссору был изобретательнее в оскорблениях. *** Люцерис наблюдает за тем, как вновь и вновь Деймон и Бейлон скрещивают мечи, и стальные лезвия со звоном бьются друг о друга. Выпад. Блок. Удар, за ним еще один. — Ты дерешься как мой брат, — смеется Бейлон, легко выдерживая удар. — И я говорю не об Эймоне. — Я надеялся, что ты сравнишь меня с матерью. Деймон пропускает удар, и лезвие рассекает ему плечо. Люцерис, испугавшись, вскакивает со ступени, но тут же садится обратно, поймав на себе настороженный взгляд Бейлона — мертвецы не чувствуют боли. — Ты льстишь себе, Алисса сражалась куда искуснее, чем ты. Меч Деймона со звоном падает на землю, выбитый из рук. Мимо проходят слуги, проскальзывают сквозь вытянутую руку Бейлона. Тот нервно усмехается: — Ну и мерзость, каждый раз как в первый. — Её тут нет? — спрашивает об Алиссе Деймон. Бейлон отмахивается, улыбнувшись: “нет, к счастью для тебя”. Но Люцерис замечает тоску в его взгляде. “Эйгон долгие годы скрывается от своих родственников, может быть, и Алисса тоже сейчас где-то в другом месте” — думает он. Люцерис заговаривает с Бейлоном: — Она могла отправиться куда-то. Ты же сам не все время был здесь. Разве вы не похожи с ней? Бейлон снова улыбается ему. — Так ты хочешь провести немного времени со своим сыном? — обращается он к Деймону, хлопает его по плечу. — Тебе многое предстоит с ним обсудить. А на то, чтоб попытаться выбить меч из моих рук у тебя целая вечность. “Своим сыном...” — мысленно повторяет Люцерис. Деймон был ему большим отцом, нежели сир Харвин или... Лейнор Веларион. Беглая мысль о Лейноре заставляет мертвое сердце Люцериса забиться — обида и злость на него давно сплелись меж собой, сожалений больше не осталось. “Я никогда не прощу Деймона за то, что случилось с Хелейной и её детьми. Он хуже даже, чем Эймонд, но он, в самом деле, мой отец”, — думает Люцерис. Деймон воспитывал его, учил держать меч. Деймон отомстил за него дважды при жизни и отыскал после смерти. “Он мой отец, и Эймонд убил моего отца”, — безумие медленно подкрадывается к Люцерису. — Это было красиво, — говорит он, когда Деймон садится рядом. — То, как ты убил Эймонда. Деймон улыбается, соглашаясь: — И все же я потерял свою былую форму, раз мы оба здесь. Его ладонь скользит по спутанными курчавым волосам Люцериса, и тот наклоняется ближе, укладывая голову Деймону на плечо. — У Караксеса не было бы шансов против Вхагар, если бы не ты восседал на ней! — оспаривает Люцерис. — Например, принц Эймон? — Оооо, — тянет Люцерис, смеясь. — Я говорил про живых. Вот если бы ты умер, и кто-то другой стал бы всадником Караксеса, то у него не было бы шансов против Вхагар. — У Караксеса не было бы шансов против Вхагар, если бы на ней сидел кто-то другой. “Например, Бейлон”, — задумывается Люцерис, вспоминая недавнее поражение Деймона. — А кто бы одержал верх, если бы схватка была на мечах? Думаешь, Эймонд стал настолько хорош в фехтовании? Деймон отвечает не задумываясь: — Если бы мы с ним сразились на мечах, я был бы сейчас жив. Люцерис улыбается ему, произносит “я тоже в этом уверен, просто дразнюсь”, думая о другом: “А мог бы я сейчас победить Эймонда в битве на мечах?” После смерти он чаще, чем при жизни держал в руках меч — Бейлон любил сражаться, но никто, кроме Люцериса, не соглашался драться с ним. — Ты общаешься здесь с кем-нибудь, кроме Бейлона? Люцерис посчитал стдливо: “мои бабушка и дедушка, которые иногда ведут себя со мной как с маленьким ребенком. Эйгон Некоронованный, с которым мы чаще просто жалуемся друг другу на свою смерть. Король Джейхейрис Миротворец, что очень необычно и, возможно, было бы уважаемо, если бы из-за меня он не потерял самого себя и не стал бы думать, что он мой ровесник. Но мне весело с ним, потому что все остальные, кроме Эйгона, слишком взрослые для того, чтоб мы могли просто общаться на равных. И... Мейгор”. — Да так... иногда я гуляю с Джейсом. Сегодня обсуждали с ним смерть Эймонда, — отмахивается Люцерис. “Необычное, конечно, сокращение для имени Джейхейрис, но не рассказывать же Деймону, о том, что буквально до встречи с ним, я смеялся над тем, как Джейхейрис изображает извиняющегося Эймонда!” — Так Джекейрис недалеко? — Не ищи! — выкрикивает, смутившись Люцерис. — То есть... он недавно улетел. Он редко бывает тут. Его больше интересует, как там мама. Он думает: “Джейс даже после смерти не перестал вести себя как наследник Железного Трона, иногда мне кажется, что он скоро воскреснет, чтоб самому надеть корону”. — Деймон Таргариен, как ты посмел вернуться сюда? — раздается за спиной властный женский голос. Обернувшись, Люцерис видит незнакомую женщину. Её лицо необычайно красиво несмотря на то, что прожитые годы оставили на нем глубокие борозды морщин и окрасили серебристые волосы в белый. — Деймон Таргариен! — повторяет она. В её взгляде горит пламя, а в грубом голосе слышится словно драконий рык. Люцерис замечает ребенка, прячущегося за её спиной. Тот, поймав на себе его взгляд, крепче хватается рукой за подол её длинного платья, и женщина накрывает его крошечную ладонь своей. Она что-то шепчет ему и одобрительно улыбается. — Не могу вспомнить, мы виделись? — ухмыляется самодовольно Деймон. “У него нет сожалений, — знает Люцерис. — Что бы Деймон ей не сделал, он никогда не будет считать себя виноватым” — Ты думал, что тебе позволено после смерти воссоединиться с семьей? Что ты можешь после всего, что сделал, обнимать этого ребенка своими окровавленными руками? — Она приказывает Люцерису: — Отойди от него. Тот поднимает на неё взгляд, смотрит зло и чуть затравленно. “Даже если я не смогу простить Деймону его отвратительные поступки, он останется моей семьей, и я не стану отказываться от него”, — думает он. Но вслух озвучивает другое: — Я не хочу. Женщина повторяет чуть грубее: — Я сказала тебе отойти, Люцерис. — Не думаю, что кто-то вправе запретить мне общаться с моим сыном, — отвечает Деймон. Он раздражен. — Я в праве. — Женщина горделиво вскидывает голову. Она вновь заговаривает с Люцерисом, но теперь её голос звучит мягче, а на губах появляется легкая полуулыбка: — Ты не мог бы поиграть со своим братом, Люцерис? Он боится оставаться один. Люцерис смотрит на Деймона снизу вверх, вопрошая: “я должен остаться?”. Деймон отмахивается: “иди”. Люцерис осторожно подходит ближе к женщине и мальчику. Он не видел того, что произошло с Хелейной и её детьми, когда к ней пришли наемники Деймона - Мейгор, схватив его за волосы, выволок в коридор. И Люцерис, не имея сил вырваться, мог лишь слушать громкий вой Хелейны и редкие крики близнецов. Когда распахнулась дверь, Мейгор грубо вжал Люцериса лицом в стену, чтоб тот не смог обернуться и увидеть, что унес с собой наемник. Хелейна кричала, плакала Джейхейра, но криков Джейхейриса больше не было слышно. “Что произошло? Что произошло?”  — сам догадавшись, продолжал тогда повторять Люцерис. Мейгор ответил лишь: “теперь Деймон мой любимчик”. “Этот шлюхин сын!” — кричал Бейлон, узнав о произошедшем на следующий день. “Не говори так о себе”, — отозвался Джейхейрис, гладя по волосам Люцериса, положившего голову ему на колени. Тот проплакал целую ночь, думая о судьбе Хелейны и ее детей, терзаемый чувтством вины — наемник сказал тогда: “сын за сына”. “Я отрублю ему голову! — злился Бейлон. — Так не поступают с родственниками! Вот мой двоюродный дед...” Джейхейрис смерил его усталым взглядом: “Твой двоюродный дед — Мейгор”. Люцерис смеялся тогда вместе с Бейлоном, на время забыв о своих переживаниях. Теперь же они сковывают его с новой силой. Женщина отходит, позволяя Люцерису остаться наедине с мальчиком. И он первым осторожно протягивает руку, не зная, что должен сказать. “Я не хотел. Мне жаль. Я не знал, что так выйдет” — звучало бы оскорбительно и наивно. “Это вина Эймонда” — да, это так, но разве это облегчит хоть чью-то боль? — Джей, — шепчет Люцерис. Он не знает, как обращалась к сыну Хелейна, он вообще ничего не знает о ней и его детям. И чувство вины жжет сильнее драконьего огня. — Хочешь покататься на Арраксе? — Можно? Я никогда не летал на драконе. — мальчик тут же хватает его за руку. Люцерис невольно вздрагивает. Сожаления сдавливают его грудь. «Это не моя вина, — убеждает себя Люцерис. — Это все…» Голос разума твердит: «Деймон». Но Люцерис винит другого: «Эймонд. Если бы он не убил меня, то ребёнок тоже был бы жив. Деймон отомстил. Сын королевы на сына королевы — равноценный обмен». И все же, глядя на шестилетнего мальчика, что-то восторженно рассказывающего о драконах своих родителей, Люцерис думает, что в цена, которую Рейнира заплатила за корону, уже оказалась слишком высокой. «Будто бы ты не убил бы Эйрею, если бы Баратеон попытался посадить ее на трон?» — ухмыляясь, спросил у Джейхейриса Мейгор, услышав в его разговоре с Люцерисом осуждение убийства ребенка. «Я бы убил Баратеона, но, скорее, это сделала бы Рейна. Таким ублюдкам, как ты и Деймон, не понять, что существует грань, которую переходить нельзя. Надеюсь, Рейнира не уподобится своему супругу», — ответил Джейхейрис, не глядя на Мейгора. — И чем ты занимался все это время? — ненавязчиво интересуется Люцерис, подводя мальчика к Арраксу. — Рейна рассказывала мне истории, — тянет тот, задумавшись. От его искренней улыбки Люцерису становится больно. — Она показывала мне, как держать кинжал! Опустив голову, Люцерис шепчет, едва шевелятся губами "мне так жаль", но остаётся неуслышанным. *** Эймонд отпускает переживания, слушая пустые разговоры Визериса. Даже рассказы о Лейне не вызывают в нем прежнюю злость. Эймонд вспоминает, как относился к ней в детстве: в нем не было ярости, даже появлялась лёгкая тоска, когда он видел, как подавлены его стронговские племянники. Без Вхагар он был свободен от ненависти, но вместе с драконом и ударом клинка обрёл ее. Лезвие в руках Люцериса Велариона переписало его судьбу его же кровью. Крепкая и болезненная нить, связавшая их вместе, — даже пасти Вхагар не удалось ее перегрызть. — Было смешно, когда злился Эймон: «сначала мой брат называет сына Деймон, потом мой племянник называет своего — Эймонд. Зачем они везде суют эту проклятую букву?» — рассказывает о чем-то Визерис. Эймонд не слышит его, заметив вдали до боли знакомый силуэт — темные кудри, черно-красная одежда. «Люцерис», — Эймонд облегчённо выдыхает, почувствовав давно забытую эйфорию. Мальчика, держащегося за ладонь Люка, он тоже узнает сразу — слова, сказанные Эйгоном, вновь вскрывают грудь призрачным ножом «это ты убил моего сына, это только твоя вина». Эймонд будто вновь может слышать истошный вой Хелейны. Не имеет смысла. Перед ним Люцерис — его больная мечта, единственный враг. Сожаления отступают, оставляя место лишь нездоровой ярости. — Мой лорд Стронг, — произносит он. — Кажется, даже после смерти ты остался при своем. Люцерис оборачивается, во его темных глазах сперва плещется испуг, тут же приглушённый яростью. Губы, распахнутые от страха, растягиваются в усмешке. — Да, Эймонд. А ты все еще без глаза. И что ты с этим сделаешь?