Отголоски

Эймонд в ужасе пытается выбраться из седла, но ремни крепко удерживают его, и дрожащие пальцы не могут подцепить застежку. Деймон приближается к нему, идет стремительно по спине извивающейся Вхагар, яростно рычащей и воющей от злости и боли. Чтоб удержаться, он опирается на свой меч, вгоняя острие меж чешуек, когда Караксес вновь вгрызается окровавленными клыками в истерзанную шею драконицы. Эймонд успевает высвободиться лишь частично, когда Деймон оказывается рядом, склоняется над ним черной тенью — кровь от крови Бейлона Храброго, столь же безумный, сильный и невероятный. Эймонд тянется к рукояти своего меча, но не успевает его достать — Деймон вонзает в его пустую глазницу Темную Сестру. За мгновение до смерти Эймонд кричит от ужаса и отчаяния, но его вой утопает в реве умирающей Вхагар. Все затихает. Тихий лязг клинков. Эймонд трет веки, не чувствуя тяжести сапфира в пустой глазнице и привычной ноющей боли. Лезвие чужого меча рассекает воздух у его лица, обдавая легким ветром, и он распахивает глаза. — Знаете, мне же обидно, королева. Вы сражаетесь со мной не в полную силу. Эймонд видит в шаге от себя высокого мужчину с вьющимися серебряными волосами, коротко остриженными. В его окровавленной ладони — меч. Вторая рука, изрезанная, висит недвижимо. На красивом бледном лице алеет свежий порез. — Напротив, принц, — отзывается женщина, стоящая по левую сторону от Эймонда, прикрывая его мечом. Он видит её спину, её длинные серебристо-белые волосы, заплетенные в мелкие косы и украшенные кольцами. — Ты всегда был моим любимцем среди потомков, поэтому я не собираюсь тебя жалеть. — Значит ли это, что я настолько хороший воин? — смеется мужчина. — Я польщен. — Этого я отрицать не стану. Я видела тебя в битвах, поэтому сейчас меня злит то, что ты сдерживаешься. — Я не стал бы оскорблять вас жалостью, королева. Просто вы действительно великая воительница. — Значит, мы оба оскорбили друг друга. — Женщина, ухмыльнувшись, указывает на него острием Темной Сестры. — Давай же, принц, покажи мне как умеет обращаться с мечом один из лучших воинов королевства. Они вновь скрещивают клинки, сливаясь в смертоносном танце. Окровавленная Темная Сестра проскальзывает под серебристом лезвием тяжелого меча мужчины, но тот успевает увернуться от удара и вновь занести клинок. В его взгляде — ярость, насмешка и воодушевление, у женщины — сталь и гнев. Когда на её губах появляется легкая задорная улыбка, они оба убирают мечи. Свежие раны на изувеченных телах затягиваются, не оставив даже следов крови на доспехах. — Я давно не дрался с тем, кто был бы равен мне. Благодарю, королева, — мужчина учтиво склоняет голову, но в его смеющемся взгляде, обращенном к женщине, нет покорности. — Это взаимно, принц. — Ради Вас я не стану прикасаться к Эймонду сейчас. Хотя я искренне уверен, что он должен понести наказание за свои поступки. — Он переводит взгляд на Эймонда и усмехается. Но его улыбка больше походит на злой оскал. — Но, боюсь, моя королева, Вы не всегда будете с ним рядом. — Драконы не несут наказание за то, что завоевывают земли и убивают своих врагов. Эймонд должен просить прощение за то, что оказался сильнее? Ты так расстроен из-за бастарда, принц? Это лишь детская шалость, которая закончилась печально, — отмахивается женщина. — Драконы не убивают драконов. Я зол. Мною редко овладевает такая ярость. — Мужчина вновь смотрит на Эймонда, чуть прищурившись. — Прошлый раз я настолько был разъярен, когда погиб Эймон. Теперь мертва его дочь по вине принца Эймонда. И её внук. Вновь из-за Эймонда. Женщина хмурится. — Достойно, я принимаю твои слова. — Я бы предпочел сам умереть десяток раз, но не видеть тела Эймона. Я знаю, что Вы знаете это чувство, королева, когда любишь кого-то настолько сильно, что не готов многократно пожертвовать собой. Только я не смог этого сделать при жизни. — Я понимаю тебя. — И теперь, как Вы думаете, что мне стоит сделать с тем, кто разрушил все, что было дорого Эймону? — А почему я должен был позволить Эйгону погибнуть из-за Рейнис? — заговаривает с ним Эймонд. Он не чувствует боли, но едва может совладать с собственным телом. Ладонь тянется к рукояти меча, но Эймонду не хватает сил выхватить клинок. И мужчина смеется, бросая: “конечно, лучше же убить его самому”. — Но я рад, что Вы пришли в себя, принц Эймонд, — он шутливо кланяется. В его взгляде вновь разгораются озорные искры, но что-то очень темное и злое таится в глубине его фиалковых глаз. Мужчина направляет острие своего меча в сторону Эймонда. — Я уж боялся, что Вы погрязли в своих лучших воспоминаниях. Но я рад, что таковых не было. “У них обоих валирийская внешность, — рассуждает Эймонд. — И по их разговору понятно, что предо мною сейчас мертвецы. Я мертв или на грани смерти?” — Едва ли у Вас получится навредить мне, раз уж я мертв, — уточняет он. Женщина, молча, кивает ему. — Дорогой принц Эймонд, не недооценивай меня. Нет ничего такого, что я бы не смог сделать в итоге. — Мужчина ухмыляется, добавляя: — Но да, раз уж ты хотел так ненавязчиво это узнать, ты мертв. И твое изувеченное тело лежит сейчас где-то на дне Божьего Ока. Можешь поздороваться с моим дядей Эйгоном. Так много Таргариенов на дне... Так много. —  Он улыбается шире. Проигнорировав его, Эймонд поднимается на ноги и склоняет голову перед женщиной. Та одаривает его коротким одобрительным взглядом. — Мое почтение, королева, — произносит он. “Боги решили так посмеяться надо мной? — Эймонд злится. — Пытаются показать мне, что я всё это время был недостоин Вхагар? Поэтому после смерти я вижу перед собой Висенью? Пекло! Пекло!” — Бейлон Таргариен, — указывая на себя, подсказывает ему мужчина. Он вновь ухмыляется. — Можешь звать меня просто “Бейлон”, Люцерису же позволено звать меня так. “И оба — всадники Вхагар”, — Эймонд чувствует болезненную ревность. Та растекается по венам, медленно и мучительно. Под Висеньей Вхагар завоевывала земли Весетроса, под Бейлоном — безжалостно сжигала врагов короны, а под Эймондом её безжизненное изуродованное клыками Караксеса тело погрузилось в воды Божьего Ока. Нет, нет, нет! Эймонд готов выть от обиды и ярости, но он сохраняет лицо. Он не такой, как тот жалкий мальчишка, Некоронованный король, и его тело не должно лежать там же. Ему просто не хватило времени, его убили слишком рано, он не успел достичь того, на что был способен, для чего был рожден. Эймонд клянет стронговского бастарда — о, если бы этого ублюдок не выколол ему глаз, то он научился бы управляться с мечом гораздо лучше Деймона. И Караксес вместе с всадником лежали бы на дне Божьего Ока! “Тогда отчего ты такой особенный? — спрашивает, издеваясь, внутренний голос. — Разве не имей бы больше времени принц Эйгон, он не смог бы убить Мейгора? История не помнит проигравших, не дает вторых шансов”. Эймонд, молча, давится своей злостью. “А, может быть, и бастард смог бы убить тебя, стань он чуть старше? — продолжает насмехаться подсознание. — Раз уж тебя убили раньше срока, то и его тоже?” Нет, нет, нет! Ублюдок Рейниры все равно бы умер. С мечом или на драконе — Эймонд сильнее. Это не то, что могут изменить годы. И все же... кривой шрам белеет на его лице позорным клеймом, напоминанием о поражении. — Если королеве Висенье хочется оставить принца Эймонда себе, то я вас покину. Меня ещё где-то ждет моя драконица. — О, мальчик, — насмешливо тянет Висенья. — Мы можем спорить столетиями, чьей была Вхагар. И Эймонд тоже может предъявить свои права на неё. — О, я желаю посмотреть на это, — ухмылка Бейлона становится пугающе злойю Но Эймонд вновь выдерживает на себе его тяжелый взгляд и не меняется в лице. — Я бы хотел увидеть, как Эймонд предложит скрестить мечи за право называть себя всадником моей Вхагар. — Почту за честь, — отзывается Эймонд. Висенья хмурится: “надменные безумные мальчишки”. Она прячет в ножны Темную Сестру. — Так ты решил увидеть Вхагар и уйти в небытие до того, как узнаешь, кто сядет на Железный Трон? Неужели тебе это безразлично? — Не стану тут спорить, моя королева. Мне это интересено. — Взгляд Бейлона теплеет вновь. — Хотя мой любимый претендент на Железный Трон погиб в битве, у меня еще остались те, кто мне близок. Вам тоже следовало бы назвать своего короля. — У меня есть несколько претендентов, но спорить на них я не собираюсь. Однако в этой битве мы оба лишились своих “любимых претендентов на Железный Трон”. — Висенья кивает Эймонду. — Так этим занимаются мертвые? Спорят на то, как кто-то умрет первым как на турнире? — тот кривится раздраженно. Висенья отмахивается: “это забавы принца Бейлона и его юного друга, но многие беспокоятся о судьбе Железного Трона, просто некоторые скрашивают это детскими играми”. Бейлон рисует ногой на песке какой-то узор. Когда затихает Висенья, заговаривает он: — Отчего же нам спорить о том, кто умрет первым, если это давно уже известно? Это был... — Ублюдок Рейниры, её проклятый бастард, — договаривает него Эймонд, но его голос невольно затихает. Ярость отчего-то уже кажется какой-то фальшивой. После короткой битвы Арракса и Вхагар Эймонд долго учился вновь ненавидеть Люцериса, но даже глядя на своё отражение в зеркале, рассматривая свой уродливый кривой шрам, он не мог почувствовать прежней злости. Её заглушала тоска. Эймонд не знал своей жизни без этой ненависти, и в Штормовом Пределе она сгинула вместе с Люцерисом. И без неё Эймонд оказался пустым. — Я бы хотел пройтись, — прощается он. — Только не столкнись тут с теми, кому ты отвратителен больше, чем мне, — словно предостерегает его Бейлон. Но в злом и насмешливом взгляде его потемневших глаз Эймонд видит только издевку. “Если Висенья и Бейлон после смерти остались рядом с живыми, то и Люцерис может быть где-то здесь”, — рассуждает он. Эймонд жаждет поскорее вновь увидеть Люцериса, заглянуть ему в глаза, увидеть на его губах вновь ту же самодовольную ухмылку, и вернуть себе ту огненную драконью ненависть, что после Штормового Предела обратилась в болезненную пустоту. Все эти годы после потери глаза и обретения дракона, Эймонд становился всё сильнее и коварнее, он видел себя достойным Железного Трона, будущим великим королем, равным Эйгону Завоевателю или Джейхейрису, но эти стремления каждый раз обращались в ничто, стоило увидеть свое отражение. Поражение. Единственное унизительное поражение. Эймонда вела жажда мести. Но, отомстив, он осознал, что победа оказалась унизительнее — не он отнял жизнь своего врага, то сделала Вхагар против его воли. Сколько раз после этого Эймонд звал Люцериса во сне, вновь и вновь видя тот же кошмар — маленький дракон, исчезающий в пасти Вхагар? Прогуливаясь по коридорам замка, Эймонд рассматривает без интереса мельтешащие фигуры: слуги, стража, придворные — столько разные, но столь одинаковые. Никто не вызывает в нем интереса. Лишь в тёмном безлюдном тупике Эймонд замечает силуэт незнакомого юноши в богатых одеждах. Едва ли можно разглядеть больше, не приблизившись — десятки глубоких ран бороздят тело и алая кровь стекает по бледной коже. Пошитая по фигуре темная одежда изрезана и изодрана. Вьющиеся короткие волосы влажные от крови — в полумраке коридора не разобрать их цвет. Эймонду кажется, что он видит перед собой Люцериса, и он шепчет невольно: — Бастард? Пальцы чуть дрожат, и Эймонд сжимает руки в кулаки. Незнакомец оборачивается — кто-то другой. Его обагренные кровью волосы оказываются по-валирийски светлыми, но их оттенок едва ли можно разобрать. Он выше Люцериса, шире в плечах — Эймонд замечает это поравнявшись с ним. Рука незнакомца тянется к нему, и Эймонд не отходит, позволяя провести окровавленными сломанными пальцами по скуле и накрыть ладонью лицо. Мертвецы не могут почувствовать вкус, но солоноватый привкус чужой крови будто застывает на губах. — Эймоонд, Эймооонд, Эймооооонд, — тянет юноша. В его взгляде — безумие, рожденное из отчаяния и боли. — Что же ты наделал, Эймонд? “Даже не знаю, кто это”, — думает Эймонд. На мгновение он задумывается о том, что Люцерис после ужаса, пережитого им в момент смерти, тоже мог лишиться рассудка. Эймонд отмахивается от этой мысли — они оба будут в сознании, когда встретятся вновь. Иначе это все не имеет смысла. — Столько крови на твоих руках, — юноша хмурится. — Я бы пролил еще больше ради Железного Трона, — безразлично отвечает Эймонд. — Неееет, нет, совсем нет. Когда я увидел тебя тогда, с улыбкой рассказывающего Эйгону о том, как погиб Люцерис, ты был Мейгором. Но наедине с собой ты жалел о произошедшем. — Юноша обхватывает руками лицо Эймонда, и, хотя в этом жесте нет угрозы, тот все же невольно тянется к мечу.  — А, когда, напившись, ты просил прощения, я даже представил, что эти слова говорят мне. Тааак приятно, знаешь ли. Передо мной, например, никто так и не извинился. — Не помню такого, — лжет Эймонд, накрывая ладонью чужое запястье, чтоб высвободиться. Но юноша хватает его сильнее. Их лица оказываются так близко, что ему кажется, будто он может почувствовать металлический запах чужой крови. Эймонд отчего-то чувствует себя виноватым. Он опускает взгляд и убирает руку. — Эймооонд, — вновь тянет юноша. — Отвести тебя к Люцерису, чтоб ты попросил прощения? Знаешь ли, я уверен, что он тоже этого ждет.