Путешествия без дорог

Едва ли Казуха мог подумать, что вновь однажды сможет путешествовать с кем-то столь легко и вольготно. И нет, он не находил характер Странника открытым и манящим, напротив: тот был саркастичен, холоден к миру и людям и все так же не доверял ни себе, ни кому-либо другому. Однако речи Казухи, его еда, рассказы, фехтование, — все это если не раскрепощало Странника, то хотя бы манило к себе. Это любопытство вовремя могло удержать пылкий нрав в узде, смягчить его речи, убаюкать его тревожный сон. Так он постепенно стал привыкать к Каэдехаре и хотя бы успокаивать свой приказной тон — дурную снежную привычку. Странник желал нового. Новой еды, новых впечатлений, новых чувств, но страшно боялся этого. Обычной для Казухи была сцена того, как Странник, совершенно очарованный пейзажем или бродячим музыкантом, вдруг легонько краснел и любовался. В такие моменты весь он замирал, отдаваясь чувству, впечатлению, которое окутывало его подобно утреннему туману блестящие течения реки, но стоило лишь заметить умилённый взгляд со стороны — и он тут же ворчал, прикрываясь узорчатой шляпой. По крайней мере, он хотя бы со временем переставал яро это отрицать. Всего лишь забавно смущался. Они делили лежанки, еду и собственные чувства. И хоть отношения все равно оставались несколько натянутыми со стороны, неразрешёнными, но в них появилось гораздо больше спокойствия и тепла. Теперь Казуха мог вволю играть свои излюбленные мелодии на всём, что только существует в мире, а Странник не брезговал приготовлением еды и уходом за чужим оружием. Когда он впервые взял в руки Кагоцурубэ, душа его вспыхнула самыми разными эмоциями, от сердечной тоски до кровожадной злобы. Все эти чувства в один момент сплелись в страшное признание, что ядом горчило во рту и не давало ему ни дышать, ни говорить. Этот клинок был свидетельством не только умения былых мастеров и символом рвения на родину, но и грехов того, кем ранее являлся Странник. Вместе с хозяйской кровью этот меч впитал и горечь отчаяния, постигшего разрушенные школы по вине того самого юноши, что ныне молчаливо протирал клинок и изредка поглядывал на Казуху, дремлющего на нагретом солнцем валуне. Казалось, что Казуху совсем не волнует ни Странник, ни клинок. Он все так же мирно спал, погруженный в грёзы и спокойствие. Витиеватые тени от шуршащей над ними листвы медленно покачивались на его изящном лице: то они очерчивали мягкие губы, то гладили его пушистые ресницы. Казуха дремал, окружённый колыбелью солнечного цвета и тепла, и казалось, будто ничто в мире не сможет его выбить из этого спокойно-счастливого сна. Ни шорох листвы, ни стрекотание кузнечиков и цикад, ни скрип чистого клинка и шорох ножен… Ничто, за исключением одного жгучего василькового взгляда. — Мм… Странник? — сонно мурлыкнул Казуха, чуть сверкнув подсвеченными на солнце гранатами. — Что-то случилось? Возможно, зрение его чуть подвело, но на мгновение ему показалось, будто уши Странника заалели, а глаза растерянно поблекли. Тень его фигуры, смешав в себе всю шуршащую листву, одним большим темным пятном залила светлую фигуру Казухи и спрятала от солнца. Странник хмурился, не давая своим эмоциям покоя, суетился. Руки его как-то неуверенно сжимали багряно-чёрные ножны Кагоцурубэ, а иногда и вовсе попытались легонько поцарапать их кончиками онемевших пальцев. Лёгкий южный ветер, принося аромат персиков, игриво игрался с колокольчиками на лентах его шляпы, тем самым создав его неуверенному голосу звонкое эхо: — Я… — тихо начал ветерок, опустив взгляд. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Казуха чуть лениво пошевелился, принимая на камне чуть более удобную позу. Вставать он явно не собирался, как бы чувство такта не скреблось под кожей. В этот полдень этикет тоже сладко уснул, убаюканный теплой погодой. — Слушаю тебя, друг мой, — голос спросонья оказался чуть хрипловатым, и даже такая мелочь словно бы заставила Странника нервничать ещё сильнее. Он прикусывал свои губы, отчего те налились кровью и наконец порозовели. Руки его, беспокойные и красивые, цеплялись за ножны в поисках какой-то призрачной поддержки, зная, что больше никто в мире не захочет взять его ладони в свои и успокоить, смягчить. Взгляд Странника замер на одном месте — где-то на кадыке Казухи — и не двигался, то ли чтоб сосредоточиться, то ли чтоб не стыдиться ещё сильнее. Странник боялся. Подобно двум волкам внутри него грызлись два противоречивых чувства: одно из них пламенело жёсткой справедливостью, непреклонностью на грани самоистязания, которое толкало Странника на признание; другое же холодело тревогой, стыдом и страхом, желанием отступить и трусливо отмолчаться, чтобы не разрушить ту хрупкую идиллию, что между ними возникла. Долгое время Странник вёл себя по всем заветам Малой Властительницы; хоть и ворчал, и огрызался, но всё-таки старался быть податливым, спокойным и отчасти ведомым. Он старательно изображал себя человеком изменившимся, раскаявшимся. Человеком, чей главный грех заключался разве что в остром словце незнакомому путнику. Но может ли талантливо сделанная маска прирасти к лицу настолько, что полностью скроет от мира всю внутреннюю гниль и яд, впитавшийся в самые кости? — Твой меч… — неуверенно начал Странник, все так же не поднимая взгляд и позволяя летнему ветру ласкать колокольчики на лентах. — Ты довольно часто рассказываешь его историю. Послушай, я… я знаю, кто разрушил Райден Гокадэн. Вообще-то, ты сам должен был узнать его имя, раз уж пострадал от его рук, но… кхм… если не знаешь, то я скажу. — А какая разница? — беспечно прозвенел голос Казухи, невежливо прерывая чужую исповедь. — А?.. — Странник ошарашенно взглянул в его лицо, не веря своим ушам. — Что ты сказал? — Ложись ко мне. Я вижу, что тебя что-то тревожит, так что зачем себя мучить? Не дожидаясь ни соглашения, ни отказа, Казуха чуть отодвинулся в сторону и уступил свое солнечное место Страннику. Его глаза, движения, голос, — все это было таким же ленивым и сонным, словно бы в мире не существовало никаких тревог, и ничто в Тейвате не было способно выбить его из этого тёплого душевного равновесия. Пока Странник подозрительно косился на серый камень, Казуха чуть потянулся, словно большой белый кот, а затем лёг поудобнее, подложив под щёку руку. Тем временем ветерок, играясь, зарылся собою в кроны сияющей листвы и растрепал их, рассыпав над головами Казухи и Странника птичьи песни и изумрудные листья, не сумевшие удержаться на ветвях. Вихрясь, лесные шелка хотели бы украсить тонкую фарфоровую куклу собою, но стоило им лишь легонько зашуршать друг о друга — и Странника уже не было на месте. Он, удивленный и растерянный, скромно лежал на боку, лицом к игривому Казухе, и молчал, позволяя природе все говорить вместо него. Смущённо рассматривая лицо Каэдехары, которое внезапно оказалось чересчур близко к его собственному, Странник вдруг понял, что всё это время он заблуждался: Казуха не был таким уж идеальным, каким казался. Его губы, хоть и выглядели мягкими и нежными, оказались чуть обветренными во время путешествия, а на носу, аристократическом и белом, рассыпались едва заметные веснушки. Вблизи Казуха выглядел гораздо человечнее, мягче. Все его маленькие недостатки лишь украшали его, как украшает простой полевой цветок нежную красавицу. Дыхание его трепетало, а сонный взгляд так ласково глядел на Странника, что тот лишь засмущался. — Почему тебя так это волнует? — спросил вдруг Казуха, устроившись поудобнее. — Это ведь дела давних веков. — Но ведь откликается тебе до сих пор, — тихо, словно вор, шепнул Странник. — Если бы не Куникудзуши, то ты был бы аристократом из богатой семьи, женился бы на хорошей девушке, был бы при деньгах и славе. Разве ты не… Не ненавидишь того, кто разрушил твою жизнь? — Мм… Такое заявление оказалось слегка неожиданным. Резкое, категоричное и строгое, оно абсолютно противоречило самой натуре Казухи. А потому, не желая пачкать свои белые кошачьи лапки в мирской суете, он только ответил: — Но разве моя жизнь разрушена? — губы Казухи тронула улыбка. — Я свободен, сыт и дышу полной грудью. Разве это можно назвать разрухой? — Бред какой-то… Казуха усмехнулся. Нежно, чтобы не спугнуть. Редко когда его слова трогали нужную струну в сердце слушателя, но он никогда и не желал увлечь своей философией кого-то ещё. Он понимал, что зачастую его изречения витиеваты, а цель путешествия странна и беззаботна, что она не укладывается в обычную картину жизни, но он и не переживал из-за этого. Покуда люди живут своей жизнью и не причиняют зло кому-то ещё, Казуха не намерен кого-то убеждать или с кем-то спорить. Однако Странник — исключительный случай. Глядя на его бледное, обрамленное тенью сомнений лицо, Казуха видел лишь человека запутавшегося, потерянного. Он продолжал измерять мир своими собственными убеждениями, но в глубине души знал, что это бессмысленно: однажды дорожка собственных амбиций уже привела его к разрухе тела и разума. Потому он и пытался из последних сил поговорить с Казухой, склонить его к справедливости, ненависти к нему, какой заслуживал в десятикратном размере, и так сильно удивлялся, когда не видел в глазах Казухи этой мстительной злобы. Он словно хотел, чтобы его ненавидели, напрашивался на это. Не потому, что испытывал от этого какое-то мазохистское удовольствие, а просто потому, что совершенно не знал иного к себе отношения. Вот и пытался склонить к этому Казуху. Просто потому, что так всё казалось естественнее. Странник и впрямь был клубком запутанных мыслей. — Я могу попробовать тебя научить, — миролюбиво начал Казуха, не в силах терпеть это искаженное растерянностью лицо. — Это не так трудно, как кажется. Странник озадаченно взглянул на него. Вспыхнувший интерес немного оживил его, однако не отвечал на бурлящие в голове тревоги, а потому глаза его почти сразу же скептично и с вызовом прищурились. — Ляг поудобнее. — Уже, — почти сразу отчеканил он, заставив Казуху только тяжело вздохнуть. — Ты лежишь так, как будто готов в любой момент вскочить и уйти. Попробуй лечь как я. Странник колебался, но всё-таки решил довериться ласковым словам, убеждая себя в том, что Казуха что-то понимает лучше него. Он лёг на бок, подложив одну ладонь под свое ухо, но засомневался и не придумал куда деть другую. Положить ее на талию казалось слишком игривым, положить к лицу или рядом с другой, под ушко, слишком жалким. — Вот так. Я не кусаюсь, — Казуха осторожно взял беспокойную руку и, накрыв своей, осторожно притянул к центру каменной лежанки, положил её прямо между их телами. Кожа Странника оказалась холодна и шелковиста, подобно фарфоровому изваянию. Каждая мышца в его теле была напряжена. Пока Казуха печально осматривал его руку и успокаивающе гладил своей, тёплой и мягкой, Странник вдруг понял, что совсем забыл дышать. Всё это, и лицо Каэдехары, и ощущение его нежного прикосновения, и их дыхание, переплетшееся золотыми лучами, — все отдавалось странной приглушённой дробью в груди Странника. Он никогда не испытывал подобного чувства, а потому всего на мгновение испугался: не могла же это быть подлянка со стороны Казухи? Какой-то яд, который заставил его лёгкие и рёбра странно стучать, отдавая волну по всему телу раз за разом? — Путешественница говорила, что ты необычный человек, — мурлыкнул Казуха. — Но способность не дышать, как мне кажется, прямо-таки очень необычна. Странник смутился и спрятал взгляд где-то ниже их переплетённых рук. — Нет-нет, всё хорошо, — успокоил его Казуха и в доказательство чуть сжал его ладонь. — Я уже много чего повидал, только не встречался с этим так близко. Извини, если такие слова смущают твоё сердце. — Не слова, — буркнул Странник. — О? Так подобное бремя тебе в тягость? Это уже несколько удивляет. Хочешь, попробуем подышать вместе? — Ты сумасшедший, скажи честно? Зачем? — Так можно заново почувствовать вкус жизни. Давай, не стоит робеть. Втяни в себя воздух. Чем пахнет? — А?.. Да кто, в конце-концов, Казуха такой?! Прямо перед ним лежало существо, которое обходилось без воздуха. У него не было прошлого, не было имени, не было абсолютно ничего, кроме пульсирующего стихией анемо глаза бога. А Каэдехара так просто ему доверял? Даже когда Странник, не сумев сдержать язык за зубами, сам признался в том, что совершенно не умеет дышать? Но даже так Казуха как будто бы не придал этому никакого значения. Каэдехера был загадкой. Бесконечно спокойный, тихий и невозмутимый, он цвёл молодостью и силой, какой цветут молодые и гибкие ветви клёнов. Ветер способен с ними играть, трепать их багряные листья, однако ничто в этом мире не было способно сломать их волю. И потому… Странник сделал вдох. В тот момент он почувствовал, как свежий воздух вокруг них наполняется самыми разными ароматами и смыслами. Его лёгкие болезненно прорастали запахом свежих полевых трав, которые пёстрым ковром стелились вокруг них. На мгновение показалось, будто всё буйство ароматов, звуков и цветов, что питали собою природу, всё смешалось воедино и наполнило его грудь лёгким ветром. Земля. Травы. Цветы. Кустарники. Камни. Деревья. Птицы. Животные. Солнце. Небо. Ветер. Пыль. Ткань их одежд. Металл украшений. Запах их тел и желаний. Стук сердца. Соль подступивших слёз. Мысли. Чувства. Жизнь. Всё это наполняло Странника, питало его, как питают реки благодатную почву. Оно вытесняло любые тревоги и переживания, которые были похожи на плесень, поразившую его тело и разум. — Всё хорошо, — шепнул Казуха, протянув руку и утерев его горячие слёзы. — Это больно… — Всё живое плачет, приходя в этот мир.