Путешествия без дорог

— А вы неразговорчивы, мой друг, — усмехнулся Казуха, стягивая шарф со своей шеи. — Ещё и упрямы. — Мы и не друзья, — фыркнул Странник, пряча глаза под шляпой. И он был полностью прав. Их знакомство не задалось с самого начала. Если сперва Странник желал этой дружбы, желал узнать кого же Люмин и Паймон уговорили на помощь, то от этого рвения не осталось и следа, когда он увидел Каэдехару и услышал его голос. Его иназумские одеяния всё ещё несли на себе воспоминания о былом доме, о клёнах далёких островов, чьи ветви, переплетаясь с ветвями благословенной сакуры, расцветали ароматами грозовых небес и островной прохлады. На груди юноши, там же, где у Странника сияло золотое украшение, словно в насмешку краснел узелок агэмаки с белым помпоном в центре, что выдавало в Казухе человека миролюбивого, но готового дать отпор в любую секунду. Всё в Казухе говорило о грации аристократа. Его прямая спина, нежная, но сдержанная улыбка, выразительные кленовые глаза, — всё это не могло не очаровывать. Нахида, во всяком случае, едва не хлопала в ладошки от восторга. Она находила речи Казухи вежливыми, умными и изящными, и страшно хотела того, чтоб именно такой человек был рядом со Странником, чьи уши всегда слышали только злую брань. Однако сам Странник не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг. Всё его внимание было приковано к красной прядке, затерявшейся в мягком серебре волос Каэдехары. Вот и сейчас, сидя у нагретого камня на берегу блестящего озерка, он прикрывался шляпой и ворчал, но стоило Казухе расстроенно вздохнуть и отвернуться, как он тут же обжигал его фигуру взглядом, не имея сил унять своё колотящееся сердце. А Казуха… если и чувствовал на себе чужой взгляд, то предпочитал не обращать на это внимание. Всё же, судя по рассказам путешественницы, юноша этот необычный, так что следует проявить терпение и понимание. Всё же чего-чего, а этого у Казухи в достатке. Покачав головой от желания вздохнуть, Казуха неспешно повесил свой красный шарф на ветку кустарника и принялся развязывать верёвки и узлы на своей одежде, чтобы снять наплечники и хаори. — Ты что, будешь весь раздеваться? — буркнул Странник, подтянув к своей груди колени и обняв их, пытаясь согреть озябшее тело. — А что не так? — удивлённо оглянулся Казуха, уже обнажив белую шею. — Я же не невинная дева, чтобы робеть под взглядом юноши. Да и рыбу ловить так гораздо удобнее. — Хмф… Странник отвернулся, почувствовав, как от упоминания одной лишь рыбы у него заурчало в животе. Приключение их началось с того, что они отправились посмотреть на лес Мотиймы, однако не смогли купить себе перекусить. Торговец, с которым Казуха пытался вести беседу, лишь окинул их одеяния презрительным взглядом и ответил, что не намерен ничего продавать чужакам, особенно когда в округе как дикие волки снуют фатуи. На рациональные доводы он отвечать никак не хотел, так что Казуха, вздохнув, лишь повёл спутника вверх по реке, в безлюдные и рыбные места. Странник не мог сказать, что почувствовал от отказа торговца. Всё же его одеяние тоже впитало в себя лепестки сакур и гроз, а значит, такой резкий отказ и ругательства, да ещё и сплетённые с фатуи, относились не столько к Казухе, сколько к нему самому. Вот он и сидел, хмурый и расстроенный, пока Казуха решил заняться делом и приготовить им обед. — Не стоит так переживать, — миролюбиво пропел Казуха, расшнуровав поножи и забравшись пальцами под хакама, чтоб стянуть чулок. — Всё же новое и незнакомое часто пугает людей, для которых жизнь однообразна. К тому же, страх вызывают и титулы фатуи. — Неужели нравится так дрожать от вида каких-то вояк, — брезгливо фыркнул Странник, но затем осёкся и быстро пробежал взглядом по усмехнувшемуся Казухе, проверяя, не прозвучал ли он слишком грубо. — Конечно, не нравится, — пожал плечами мечник, стягивая с себя последнюю одежду. — Но что им ещё делать? Они живут так, как привыкли, и всеми силами хотят эту жизнь сохранить. В конце концов, они простые люди и не владеют оружием и знаниями, которыми смогли бы себя уберечь. Наконец, оставшись в одних хакама, Казуха аккуратно сложил всю свою одежду у будущего костра и ласково попросил Странника приглядеть за ней, дабы не оставлять его в своих мыслях. Осторожно размявшись, Казуха, млея под солнцем, неспешно зашёл в реку. — Пф… А кто не боится, — недовольно буркнул Странник и недовольно уткнулся подбородком в коленки, переводя взгляд сперва на сложенную одежду, а мгновением позже — на Казуху, сияющего среди серебристой реки. Подтянутый и стройный, он был тем, кого в Иназуме назвали бы гордостью семьи. Белоснежная кожа нежна, кое-где украшена белыми шрамами, свидетельствующими о пылких сражениях и победах. Его тело было великолепным. Крепкие руки, замершие в ожидании, выдавали в нём мечника усердного и опытного. Вот только… На одной из рук, прищурившись, Странник увидел всё те же бинты, которые Казуха не снимал ни на ночь, ни при готовке, ни при путешествии. Они словно приросли к нему, став второй кожей. Но что такому гордому и прекрасному юноше можно скрывать? Вздрогнув от резкого всплеска, Странник моргнул — в руке Казухи красовался золотистый карп. — Это твоя, — улыбнулся Казуха, выложив перед растерянным Странником рыбу на небольшой настил из веток. — Ты не мог бы набрать немного хвороста для костра? Зажарим их, когда я наловлю побольше. Казалось, даже новое сердце Странника, ещё не истерзанное болью и отчаянием, вмиг затихло. Он смотрел на эту рыбу не то как на ядовитого зверя, не то как на диковинное чудо целого Тейвата, не смея даже вдохнуть. Когда небо начало тлеть в сумерках, перед ними затрещали два костра. Один горел прямо между ними, грея и освещая чуть уставшие лица. Другой же оставался в сторонке и почти сразу же затух, стоило хворосту прогореть и превратиться в угольки. Именно на них, предварительно разделав, Казуха выложил очищенных карпов вместе с некоторыми травами, которые они нашли поблизости. Блюдо незамысловатое, простое, к тому же, знакомое каждому иназумцу. И хоть Странник не особо рассказывал о своём прошлом, акцент его всецело выдавал, к тому же, он прекрасно разбирался в культуре Иназумы: он довольно быстро определил в Казухе аристократа, более того, он с лёгкостью смог узнать мелодию, которую Каэдехара однажды напевал на привале.

«Горная тропа укрыта листьями цвета огня, печальный клич оленя доносят ветры до меня…»

Словом, Казуха с лёгкостью узнал в Страннике человека с берегов своей родины. И раз юноша был замкнут и всё никак не хотел рассказывать о себе, то еда, как казалось Казухе, тёплая и родная, сможет его немного раскрепостить. Такое блюдо было и знакомо и аристократии, и простым людям. К тому же, Казуха готовил это блюдо лучше кого бы то ни было, так что, скорее всего, он не обидит своего сбитого с толку спутника, который недоуменно принял из его тёплых рук большой пальмовый лист, который служил тарелкой для вяленого филе. Решив поэкспериментировать, Казуха сбрызнул мясо пряным соком фрукта Харра вместо традиционного лимонного. — Я уже давно не готовил для кого-то, — улыбнулся Казуха. — Боюсь, готовка заняла слишком много времени. Не сильно ли тебя мучает голод? — А? — Странник почти испуганно на него посмотрел, неловко сжимая в ладонях блюдо. — А мы не опоздаем? Или поедим и пойдём дальше? — Мм… — Казуха задумчиво приподнял голову, окидывая спокойным взором усыпанное молодыми звёздами небо. — Я бы заночевал тут. Некуда торопиться кленовым листьям: облетят они столько, сколько отвела им госпожа осень. Странник промолчал. Уютно потрескивающий костёр, прогрев его усталые фарфоровые ноги, помог ему немного расслабиться и принять более свободную позу. Мягкий жар танцевал на его белой коже, вытягиваясь причудливыми тенями на острых коленках и лице, вновь спрятавшемся от мира под мраком узорчатой шляпы. Шорох углей и одежды потихоньку стал смешиваться со стрекочущими голосками сумеречных птиц, разлетавшихся на охоту, и кузнечиков, расстрекотавшихся чуть ли не до самого Сумеру, мерцающего мягкими огнями где-то вдали. — Боюсь, украшения на шляпе могут запутаться при трапезе, — обеспокоенно перевёл тему Казуха. — Могу ли я помочь тебе её снять? — Не смей! — рявкнул Странник и сверкнул глазами настолько кровожадно, что Казуха инстинктивно напрягся и поджал губы; от его испуга Странник почти сразу же прикусил собственный язык, осекаясь в злости. — В смысле… Ну… Разве это важно?

Опять отступаешь. Это нормально — бояться чего-то в первый раз. Ты ведь будешь ради меня стараться?

— Не волнуйся, — успокоил его Казуха. — Я положу её рядом с тобой. Опустив взгляд, Странник нервозно покусал свою нижнюю губу. На мгновение он почувствовал, как тревога поднимается прямиком от его сердца и заполняет всё его кукольное тело. Казалось, что кости его напряглись, а кожа натянулась, и всё это достигло своего пика в тот момент, когда Казуха осторожно взял его резную шляпу и чуть приподнял, звякнув подвешенными на ней колокольчиками. Странник не любил подобного. Хоть он и понимал, что всё это лишь побрякушки, но всё равно чувствовал себя как будто бы защищённее, когда его голову что-то укрывало. Погребальное покрывало, платок, шляпа, — не важно, главное, что оно способно было спрятать его затылок и все мысли, больно пульсирующие внутри. Будь он в иной ситуации, с другим человеком, он бы уже направил клинок на мерзкое отродье и сплюнул бы в его лицо ядом, прожигающим до самого черепа. Однако Нахида приказала стараться. А ей он как будто верил немного больше, чем самому себе. А потому он лишь сопел, чувствуя, как водянистый вечерний ветерок холодит его затылок. — Она важна для тебя? — тихо спросил Казуха, откладывая шляпу к его бедру. — Какая разница? — фыркнул Странник. Не поднимая смущённых глаз, он принялся за свою еду. — Вещи изнашиваются, но истории, их наполняющие, навсегда останутся в мире, — беспечно улыбнулся самурай, принюхиваясь к запаху готовой рыбы. Однако Странник был смущен и непреклонен. Чуть ворча, он буркнул: — Почему я должен это рассказывать? — А? — удивился Казуха. — Ха-ха, конечно, не должен. Твоё сердце вправе само выбирать то, что ему хочется, — на этих словах Странник отчего-то вздрогнул, однако Каэдехара, заметив это, чуть подождал и опустил взгляд к костру, чтобы не смущать юношу. Лишь через какое-то время он продолжил, чуть тише, чем ранее: — Однако… Почему бы и нет? Если же ум твой в смятении, я могу стать светом маяка, что направит нашу беседу. Есть ли что-то, о чём тебе было бы интересно послушать? — Расскажи про свой меч. Это прозвучало тоном, каким обычно отдают приказы подчинённым. Казухе бы в пору обидеться, однако его сердце скорее удивлялось, нежели негодовало. Его гранатовые глаза не видели в натуре Странника того, что видели остальные — под чьими взглядами и сложился столь своеобразный характер — но видели молодую и неопытную душу, которая ещё не совсем понимала, как следует общаться и какими словами выражаться. Словно дикая кошка принюхивается к протянутой руке и рычит, потому что как мурлыкать — не знает. — Этот меч… — со странной полуулыбкой начал Казуха, нежно оглядывая сложенный в ножны клинок. — Напоминание о том, как непредсказуема судьба. И как под черной проклятой ржавчиной может скрываться невообразимой красоты лезвие, способное искоренять зло. Странник, глядя на эту картину сквозь огненные лепестки костра, вдруг почувствовал в голове такую лёгкость, будто в шее его вдруг повернулся кукольный шарнир. То, с какой нежностью Казуха отзывался об этом оружии, но, что ещё более важно, то, какими словами он его описывал, заставило Странника так бесшумно и очарованно вздохнуть, что едва ли сам Казуха смог этот вздох услышать. — Моя семья и искусство, которому я принадлежу, считает, что у каждого клинка есть душа. И душа Кагоцурубэ Иссина, сокрытая под снегами предательств, едва ли могла вынести страдания на чужбине. И всё же, преисполненный жаждой мести, он вернулся в мои руки верным другом и соратником, искупающим свои грехи. Можно сказать, что этот клинок такой же путешественник, как и мы, ха-ха! И чего же ты смеёшься, Каэдехара, когда тут плакать надо? Странник сжал в своих руках пальмовый лист настолько, что он задрожал и сплющился, превращая ароматную рыбу в рыхлую пряную кашицу. Аппетит не шёл, хотя мясо источало настолько нежный и приятный запах, что желудок Странника едва не закручивался узлом от голода. Что-то в словах Казухи казалось ему знакомым, но до того болезненным, что голову стали прожигать неприятные воспоминания. Странные догадки, сорняками проросшие в тяжёлых мыслях, не давали покоя и тяжелели на дне израненного сердца. — Наверняка твой ум когда-либо тревожили вести о том, что в Иназуме почти не осталось кузнечных школ, — нежно продолжал Казуха, любуясь ночной россыпью звёзд. — Однако этот клинок подобен кленовому листу, что сохранился закладкой в книге истории. Кузнечная школа моей семьи уже давно пришла в упадок, но этот клинок — символ былого величия. Разве не завораживает? Разумеется, Странник не мог не знать об этом. В конце концов, причина, по которой школа Иссин пришла в урядок, сидела как раз напротив Каэдехары и пилила потерянным взглядом остатки остывающей рыбы. Под рёбрами бесконечно тянуло. Словно рукой жестокого кукловода одна нитка тянула сердце в одну сторону — в сторону злобы, былой обиды, которую было невозможно вытравить даже самым светлым и тёплым сном; другая — в сторону странного и знакомого чувства разочарования жизнью… Или всё-таки самим собой. Был ли Странник виноват? Наверное, да. Срывал свою детскую злость на всех, кто попадет под руку, обвиняя их в пособничестве тирану… И в качестве кровной мести за Кацураги. Или он хотел отомстить самому Кацураги? Тому, кто оттолкнул его, кто сказал ему бежать босыми ногами по острым камням холодного побережья Татарасуны и забыть всё, что они делили: их имена, их танец, их жизнь… А затем исчез сам, сгинув в своём благородном желании защитить этого неоперившегося птенца. Разве было это справедливо? Или, выражаясь иначе, разве этот поступок не завораживал? Странник вздохнул. Отложив еду, он тихо обнял колени и вновь уткнулся в них острым подбородком. Шляпа лежала рядом, но нутро всё равно хотелось спрятать, закрыть, защитить от незнакомого мира и собственных чувств. Сердце было неспокойно. Чуть повернув голову и подперев щёку коленями, он приподнял потерянный взгляд и окинул им задумчивую фигуру Казухи. Как ему только удавалось сохранять такую непоколебимую волю? Сытый и спокойный, он вольготно сидел у костра и заворожённо наблюдал за движениями небесных тел. На ум лезла одна звёздная девушка, столь же загадочная и любящая большие шляпы, что Казуха, вмиг о чем-то догадавшись, вдруг посмотрел на Странника. Взгляд его был мягок и миролюбив. Подсвеченный вьющимися во тьме искрами костра, он смотрел на Странника любопытно, но так беззлобно, так ласково, что у Странника вмиг запылали уши. Ему казалось, будто глаза Каэдехары в свете пламени и звёзд стали гораздо краснее, чем были; теперь они и вовсе пылали, будто лепестки огненных орхидей. Едва ли кто-то на него так смотрел. И даже Кацураги не… — А чего не ешь? — вдруг беззаботно спросил Казуха. — Рыба не по вкусу? Мм… Я ещё умею готовить птицу, креветки, лапшу, сладости… — А угря умеешь? — вспыхнул вдруг Странник. — О? — улыбнулся Казуха, чуть прищурив свои пламенные глаза. — Ну-у… Два условия: во-первых, мне обязательно нужна будет помощь в готовке. — А во-вторых? — прикусил губу понадеявшийся странник. — Во-вторых, поешь сейчас, пожалуйста. Путешествие довольно тяжело продолжать на голодный желудок.