arzu

Сулейман проснулся среди ночи от дурного сна, кратко дернувшись на постели. Когда он раскрыл глаза, перед его взглядом, освещаемое полосой лунного света, возникло хмурое мужское лицо. Сведенные к переносице изящные, густые брови; опущенные веки, с синяками от вечного недосыпания вокруг; дрожащие, будто шёлковые, ресницы; гордый нос с греческой горбинкой, усыпанный веснушками, словно солнце покрывало поцелуями кожу в этом месте с особой тщательностью; и алые губы, покалеченные зубами, которые впивались в плоть при каждом, даже малейшем волнении, губы, сейчас искривлённые недовольством, скорее всего, от неприятного сновидения, губы, которые каждодневно целуют Сулеймана с невероятной нежностью. Ибрагим. Сулейман движется вперед, шелестит постелью под телом и тянется к Ибрагиму; он морщится от теплого дыхания на коже, а Сулейман целует его в лоб невесомо, прикасается сухими губами к горячей коже и расслабленно выдыхает, прикрывая глаза. — Повелитель? — Я разбудил тебя, Ибрагим, — Сулейман отодвигается назад и смотрит на, только что проснувшегося, Ибрагима, готового вот-вот снова заснуть, — извини меня. — Вам не за что извиняться, повелитель, — Ибрагим поворачивается на спину и медленно моргает, всматриваясь в глаза Сулеймана, — Ваш мягкий поцелуй, а не кошмарный сон, пробудил меня. Имею ли я право желать иное? Сулейман улыбается лишь уголками рта, рассматривая Ибрагима, который, словно одомашненный кот, играется с лунными проблесками, извиваясь и довольно урча. — Ты невероятно красив, — свободной рукой Сулейман касается щеки Ибрагима, а Ибрагим берет его за руку и тихонько целует пальцы, целует тыльную сторону ладони, тяжко вдыхает ртом воздух и тянет повелителя на себя, а тот и не сопротивляется, наклоняется над Ибрагимом и нарочно тянет время, дразнит его, не касаясь губами губ, потому что уверен, потому что точно знает, что не сможет остановиться. Вокруг темно, и только лишь лунный блеск, едва попадавший в султанский шатер, освещает мужчин, расположившихся в одной постели. — Повелитель, почему Вы зовете меня спать с Вами? — Я так и не смог избавиться от страха темноты, — Сулейман виновато улыбается, почти бесшумно запуская руку под одеяло. Он касается Ибрагима, теплого и родного, тянет его рубашку вверх и кладет руку на грудь, — еще, Ибрагим, по ночам довольно холодно, а температура наших тел сравнима с теплом, которое излучает камин в моих покоях. Ибрагим тоже пускает руку под одеяло, обвивает кольцом из пальцев запястье Сулеймана, смотрит ему в глаза, старается будто бы передать вместе со взглядом свои мысли. И Сулейман точно знает, о чем думает сейчас Ибрагим, чего он желает, и сердце его стучит невероятно быстро. — Моё единственное желание — любить тебя до последнего своего вздоха, до последней капли крови. — Тогда покажите, как Вы любите меня, — И Сулейман больше не может подчинять чувства своей воле, ибо прямо сейчас его душа и тело желают Ибрагима, требуют почувствовать его полностью. Во время военного похода затруднительно выкроить время, чтобы побыть наедине, но иногда Сулейману с Ибрагимом удавалось укрыться в шатре и подарить друг другу несколько быстрых, ускользающих поцелуев, прежде, чем кто-либо решит прервать момент; поэтому сейчас они оба ни в чем себе не отказывали, из-за поцелуев будучи не в силах даже дышать. Во время военного похода, на голову Сулеймана обрушиваются всевозможные обязанности, переговоры ведутся чуть ли не ежесекундно, и чудо, что есть время поесть хотя бы раз за весь день. Во время военного похода, Ибрагим с каждым днем чувствует себя все более уставшим, к вечеру у него не остается сил даже подумать о повелителе. Поэтому сейчас Сулейман, пока у них с Ибрагимом есть силы и немного времени, не торопится. Он желает войти в Ибрагима прямо сейчас, желает почувствовать его не только снаружи — изнутри тоже, но всеми силами пытается сохранить самообладание, осознавая, что эта ночь может быть последней, которую они проведут в походе вместе. Голова к голове, кожа к коже. Ибрагим уже давно готов, он почти скулит, как раненый зверь, когда рука повелителя щекочет низ живота, но к заветному месту так и не прикасается. — Повелитель, — он старается удержать на локтях свое трясущееся тело, — прошу Вас… — Доверься мне, — Сулейман шепчет, целует осторожно Ибрагима в лоб и надавливает ему ладонью на грудь, чтобы уложить обратно на подушки, и Ибрагим поддается, несдержанно, горячо выдыхая. Сулейман боязливо смотрит в сторону улицы, опасаясь, что кто-то может услышать какие-либо посторонние звуки. Ибрагим тихо смеется, ведет пальцами по коже султана от плеча до щеки, разворачивает резко его к себе и проводит большим пальцем по губам. Сулейман всем телом ощущает, что Ибрагим буквально сгорает от нетерпения, но они оба молчат, скрывая полыхающий огонь в груди, дожидаясь момента, когда их тела в очередном порыве страсти станут еще ближе, а души, сплетаясь в танце, на мгновение станут одним целым. Сулейман наклоняется к шее Ибрагима, к коже, сплошь покрытой мурашками, подцепляет легонько зубами, и место укуса целует, извиняясь, а рукой нащупывает твердые соски на груди Ибрагима, перебирает меж пальцев, словно небольшие горошины; тяжелый выдох срывается с губ, и он комкает ночную рубаху повелителя в кулаках, выгибается в спине, с охотой принимая ласки. Сулейман, ощущая на спине крепкую хватку, все хуже соображает, реальность плывет. — Прикоснитесь ко мне. Сулейман улыбается, губами упираясь куда-то в шею Ибрагима, и руку, которая до этого изучала каждый миллиметр чужого тела под одеждой, ведет вниз, слишком медленно, нарочно раззадоривая; живот Ибрагима нервно подрагивал в ответ на прикосновения, приносящие щекотку. Сулейман выпрямился на постели, жестом приказывая Ибрагиму приподняться тоже. Вдвоем невероятно жарко здесь, поэтому Сулейман отбросил в сторону сначала пуховое одеяло, а потом избавил Ибрагима от спальной рубашки, на краткое мгновение задерживая взгляд на его подтянутом теле. Ибрагим, откинувшись на локти, из-под припущенных век, пристально наблюдал за каждым движением рук повелителя. Сулейман, двинувшись к Ибрагиму чуть ли не вплотную, громко втянув воздух сквозь крепко стиснутые зубы, приподнял резинку его штанов, проникая под ткань: об кожу можно было обжечься, кое-где даже можно различить бешеный ритм пульса. Сулейман, обхватывая в кулак член Ибрагима, сразу потянулся к его лицу, чтобы заглушить стон поцелуем (все же не хотелось быть услышанными и разоблаченными стражей). Сулейман повел руку плавно вниз, а потом вновь вверх, внутренне содрогаясь от ритмичных, горячих выдохов Ибрагима в его сторону, отдающихся мурашками по всему телу. Ибрагим чуть приподнялся, утыкаясь лбом в плечо повелителя, и словно услышал его мысли, и потянулся дрожащими руками к его спальным штанам, беззастенчиво вторгаясь в личное пространство. Ибрагим был нежнее, поэтому, выбиваясь из намеченного темпа, ублажал султана рукой осторожно, а его прикосновения ощущались, как прикосновение шелковой постели к обнаженному телу. Смазка, самая собой выделяющаяся, облегчала действо, делая движения более скользящими, более ощутимыми. Сулейман резко останавливается, смыкает пальцы, потирая подушечки большого и безымянного пальцев друг о друга, чтобы покрыть их смазкой Ибрагима. — Повелитель, что Вы… — Собираюсь немного растянуть тебя. Не останавливайся. Сулейман улыбается, оставляет быстрый поцелуй на виске Ибрагима, ведет руку чуть ниже по коже и прикасается к заднему входу одним пальцем, мягко надавливает и проникает внутрь; сначала медленно, не спешит двигаться дальше, потому что знает, что это бывает больно. Но Ибрагим не подает виду, что чувствует какой-либо дискомфорт, машинально ускоряя руку, которой мастурбирует повелителю; осторожными, прокручивающими движениями растягивая оба сфинктера, Сулейман чувствует, как колечко мышц ануса сжимается вокруг. Сулейман стонет Ибрагиму в плечо, но не знает от чего: от действий, которые совершает чужая рука в его штанах или от того, что уже трем его пальцам ничто не мешает свободно двигаться внутри. Ибрагима пробивает мелкой дрожью, он выгибается в спине, свободной рукой хаотично пытаясь найти что-то, за что можно держаться, и он смыкает пальцы на затылке Сулеймана, прислоняясь лбом к его лбу. — Пожалуйста! — Ибрагим даже шепчет громко, опаляя дыханием лицо Сулеймана. Его трясет от скорого оргазма, который вот-вот заиграет внизу живота, но Ибрагим хочет желает, чтобы это сделал сам повелитель, чтобы он сделал это прямо сейчас. Они одновременно останавливаются, вымученно выдыхая, будто бы на этом все закончится. Сулейман, освободив руку, не сильно толкает Ибрагима в грудь, вновь укладывая его на подушки, и садится меж его ног совершенно свободно и бесстыдно, и их тела одинаково дрожат, словно от холода. Ибрагим поддается ведущей роли повелителя, позволяя ему обнажить себя, а Сулеймана эта податливость еще более заводит, мешает дышать и контролировать движения. Ибрагим, устраиваясь удобнее на подушках, подложенных под спину, не отрываясь наблюдал за тем, как теперь обнажается и повелитель. Сулейман одной рукой упирается в цветастые подушки под спиной Ибрагима, смотрит ему в глаза слишком долго, будто боится, что кто-то из них способен передумать, и целует его губы, целует жадно, словно последний раз, кусает, толкает язык языком. А второй рукой держит себя в нескольких миллиметрах от соединения с Ибрагимом, тормозит. — Повелитель, — Ибрагим, рассерженно хныча, берет лицо Сулеймана в руки, — Вы не уверены? — Я боюсь, что буду не в силах остановить это. — Вам и не нужно. — После этой фразы все мысли, которые настраивали Сулеймана против, разлетелись в разные стороны, как стая голубей, и остались только те, что настраивали за. Все тело, не успев получить сигнал от мозга, двинулось навстречу сладостным ощущениям само собой. Ибрагим болезненно шикнул, вцепившись пальцами в плечи повелителя, шепотом прося его ни в коем случае не останавливаться. Аккуратным, но весьма настойчивым, движением Сулейману удалось сразу погрузить внутрь головку, и он знал, что нужно позволить Ибрагиму привыкнуть, но его движениям ничего не мешало, поэтому плавными толчками, держа медленный ритм, он продолжал попытки вторгнуться глубже, полностью прочувствовать Ибрагима. С новым движением внутри с уст Ибрагима слетел совсем тихий стон, предназначенный только для повелителя, и ни для кого более. Сулейману нравилось вдавливать Ибрагима в постель, давая возможность маленькой искре проскочить между их телами, слабо ударяя кожу током, а Ибрагиму до мурашек нравилось чувствовать себя уязвимым, побежденным. Сулейману нравилось сцеловывать стоны Ибрагима, оставляя их себе, чтобы никто больше не услышал, а Ибрагиму нравилось обследовать руками тело Сулеймана, кусать его губы и прятать стоны в изгибах тела. Сулейману нравилось на утро целовать Ибрагима, еще не до конца проснувшегося, в кончик носа и веки, а Ибрагиму нравилось прятать смущенный взгляд от повелителя в страницах книг. — Я знаю, Вы можете быстрее. Сулейман и сам это знает. Больше, чем получать удовольствие, ему нравится доставлять удовольствие Ибрагиму, наблюдая, как на его лице вся палитра эмоций ежеминутно играет самыми разными оттенками. Ему нравится, когда Ибрагим с фейерверком оргазма замирает на полминуты, медленно выдыхая, и улыбается расслабленно, словно только что досыта наелся. И движения Сулеймана становятся быстрее, ритмичнее, а стоны Ибрагима более несдержанными. Сулейман привыкает к ритму и входит почти целиком, что иногда сопровождается шлепком из-за соприкосновения тел, и склоняется, чтобы покрыть поцелуями ключицу Ибрагима, чтобы скрыть в изгибах шеи стон блаженства, чтобы специально задеть языком впадинку за ухом, как любит Ибрагим, чтобы вдохнуть привычный запах тела. Вдруг Ибрагим сжимает пальцы настолько, что в плечи повелителя впиваются ногти и протыкают, оставляя незаметные, неглубокие следы на коже. Вокруг члена Сулеймана сжимается колечко мышц, а Ибрагим, издав горлом звук, схожий с животным рыком, замирает и заканчивает на себя, испачкав живот, и повелитель от этого ощущения вокруг своей плоти вдруг тоже заканчивает, и его передергивает словно судорогой. Ибрагим тянет повелителя к себе, чтобы поблагодарить его поцелуем, чуть более спокойным, чем все предыдущие, а Сулейман осторожно отстраняется, плавно, чтобы не травмировать. Он тянется к своей ночной рубахе и небрежно избавляет Ибрагима от его собственного семени, растекшегося по всему животу и немного по ногам. — Повелитель, Вам не стоило… — Когда это ты отказывался от моей заботы? Ибрагим не нашел, что ответить на поставленный вопрос, поэтому просто устало плюхнулся на спину, закрывая лицо руками. Сулейман любовно улыбается, комкает свою одежду под матрасом, чтобы, не дай Аллах, никто не нашел её и не решил внимательно осмотреть, и ложиться рядом с Ибрагимом, ластится к его плечу, как дитя к матери в холодную ночь. И засыпают они, когда небо окрашивается в пунцовый цвет наступающего рассвета, совсем обнаженные, путаясь в ногах друг друга, возможно, чтобы не замерзнуть, а может просто, чтобы касаться друг друга хотя бы так, почти не вызывая подозрений. И на утро Ибрагим привычно прячет стыдливый взгляд от повелителя, а Сулейман, перед тем, как они оба покинут шатер, ловит его руки, целует запястья и нашептывает новый стих, посвящённый Ибрагиму, сочиненный этим утром. И до конца похода им больше не удается побыть вдвоем, потому что вражеское войско дает мощный отпор, потому что Сулеймана каждый день окружают паши и беи, потому что Ибрагим должен руководить армией, и больше времени у него нет ни на что. И каждый раз, когда их взгляды пересекались или случайно соприкасались руки, они думали об одном и том же: «я действительно люблю его».