Зеркало

— Отъябись от меня, — Тэхён с силой скинул руку со своего плеча, отшатываясь, чуть не падая назад, но вовремя хватаясь за барную стойку, балансируя на грани. — Руки убери и не подходи больше, андерстенд? — Успокойся и сядь на место, — Чонгук пододвинул ногой высокий стул, не рискуя больше прикасаться к слишком агрессивному другу. Ким челюсть сжимает, пыхтит, злится, но всё-таки садится, отворачиваясь к бару и утыкаясь глазами в стойку. В заведении сегодня невероятно много людей для вечера среды. Обычно в таких барах народ собирался только ближе к вечеру пятницы, заполняя собой всё свободное пространство, без перерыва делая заказы, придавая месту шума и жизни. Ожидалось, что сегодня здесь будет вполне тихо и спокойно, именно поэтому Чонгук выбрал этот кабак, несмотря на то, что он находился почти в другом конце города. Он пару раз вскользь слышал о нём от друзей, но добраться решил только сейчас. Говорили, там лучший тёмный лагер в городе. Они уже, кажется, несколько месяцев не собирались компанией одногруппников посидеть, пропустить по паре пинт и поболтать о чём-то, кроме до ужаса заебавшей учёбы. Конечно же, первую половину вечера они планировали жаловаться друг другу на нелюдимого препода по журналистике, который валит всех на этапе сдачи итогового эссе, но после, после литра, вечер обещал быть весёлым и непредсказуемым. Как и каждый раз. А Чонгук по этому так соскучился, что, не задумываясь, обзвонил всех, сказав, что особо расточительных, которые просрали всю стипендию на шмотки, даже угостит парой кружек, планируя очнуться в районе шести часов утра где-то в ужасном маргинальном клубе в центре, получающим по роже от любого пьяного козла. Но вот чего он не ожидал, так это того, что не успев переступить порог бара, увидит за стойкой придремавшего лучшего друга. — Ты нахуя вообще пришёл сюда? Это единственный бар в городе, что ли? — огрызается Тэхён сквозь зубы. — Ты с друзьями вроде как, так вот и съябись к ним, ради бога. — Я не уйду, пока не буду уверен, что с тобой всё нормально, — Чонгук всё ещё стоит рядом, несмело опираясь о барную стойку. — Со мной всё просто охуенно, по мне не видно? — Ким разворачивается на стуле, демонстративно раскидывая руки в стороны и улыбается своей чуть квадратной улыбкой во все, сколько там отросло к двадцати шести годам. — Не видно, — забавляясь, хмыкает Чон. Его почему-то только раззадоривает такой Тэхён, и все эти колкости и ругань проходят мимо ушей, как что-то совершенно будничное. Оно и есть почти будничное. — Я что, по-твоему, хуево выгляжу? — он дёргает тонкую кружевную рубашку на своих плечах, которая идеально подчёркивает изящный силуэт, откидывает голову, чтобы встряхнуть слегка вьющимися волосами, проводит по ним ладонью, пальцами щёлкает по длинной серебряной серьге в ухе. Он явно доволен тем, как выглядит. — Ты великолепно выглядишь, — ни секунды не задумываясь отвечает Чонгук. Он окидывает парня взглядом с ног до головы, наклоняя голову и дёргая уголком губ. Ему и правда нравится то, что он перед собой видит. Тэхён всегда имел отменное чувство стиля, и даже от одного просто взгляда на него можно было получить эстетический оргазм. А сейчас он чуть ли не в лучшем своём виде: узкие джинсы, летящая атласная ткань на груди, лёгкий макияж, просто обожаемые Чоном украшения на шее, пальцах, запястьях, в ушах. Он будто выходить на ковровую дорожку Парижской недели моды собрался, а не в баре на краю Сеула забухать в одиночестве. Чонгук подтягивает к себе соседний стул, присаживаясь рядом. — Ты тоже ничего. Тебе пиздец как идёт эта водолазка. И кольцо в губе опять носишь, весьма сексуально, — Тэхён игриво дёргает бровями, прикусывая губу, нарочно провоцируя, а потом снова в одно мгновение становится серьезным и хмурым. — Всё, обменялись любезностями, круто, потрясающе, такие молодцы, а теперь проваливай откуда выкатился. Гудбай! Вали! Бон вояж! Пошёл в жопу! — Тэхён про себя скалится, чувствуя себя охрененно важным. Вот только дело в том, что на Джонни Фунта, чью цитату он в лицо Чонгуку кидает, он нихрена не похож. — Ты… Ты чем-то закинулся что ли, или мне кажется? — Чон пытается вглядеться в и без того темные глаза, зрачки которых почти поглотили всю удивительную радужку. Они мутные, неестественно пугающие даже. Ему это и нравится, и совершенно нет одновременно. Настораживает такое поведение друга, которого изучил давно, которого половину жизни называл «лучшим». — Тебя ебёт? — шипит, кривя лицом, закатывая глаза и снова отворачиваясь к бару, утыкаясь в собственные руки, которые вдруг стали такими интересными, кольца крутит, сглатывает. Он так дико раздражён, что понимает: ещё парочка тупых вопросов или ответов, которые ему не нравятся, и будет драка. Вот прямо вскипит и не сдержится. Признавать не хочет, но руки давно сводит от желания. — Тэхён, блять, ты употребляешь? — сухо, грубо и как-то даже по новому звучит от вечно мягкого и улыбчивого Чонгука, который никогда даже голоса не повышал. Он бьёт кулаком по стойке, заставляя Кима вздрогнуть, поднять плечи и поднять глаза. — Я не употребляю, чё ты доебался? Слушай, я взрослый мальчик, ок, да? Захотел расслабиться и таблеточку — бармен любезно угостил. — Чем? — строго, словно отец, спрашивает Чон, играя желваками на скулах, заламывая брови. Закипать изнутри внезапно стал. Он не знает, кого больше хочется сейчас вздрючить: этого злого, как демон, пацана или бармена, что эту дрянь вообще ему предложил. Ничего, сейчас он этого утихомирит, а потом позовёт сотрудника на пару ласковых. Когда надо, разговаривать доходчиво он умеет. — А мне почём знать? — совершенно безразлично и легко отвечает, будто и нет в этом ничего такого. Ну кому важно знать, что он в свой организм закидывает, правда? — Ты даже не знаешь, чем закинулся? — Нет, да мне и насрать как-то. Это говно вообще не работает, нихуя не расслабляет. — Так. Давай я вызову тебе такси, — Чонгук достаёт мобильник из кармана, выдёргивает запястье Кима, чтобы стащить со стула и вывести на улицу. — Руки. Блять. От меня. Убрал. Нахуй, — дёргается снова Тэхён, пытаясь вывернуться и отодвинуться. Его раздражает эта тактильность, прикосновения такие знакомые. Аж ярость внутри горит, по жилам разливается. Хочется бутылку с бара схватить и разбить тому о голову. Или бокал. Да вообще не важно что, главное разбить. — Что не так, Тэ? — вздыхает, смягчается, понимая, что силой его точно за шиворот отсюда не выволочь, да и друг таким почти никогда не бывает, значит что-то случилось. Всего один раз Чонгук видел Тэхёна злым и обиженным, и это было настолько давно, что кажется уже призрачным и ненастоящим. — Всё не так, — вскрикивает Ким, размахивая руками, хлопая ладонями по стойке, заставляя всех в заведении на него обернуться. Срал он на самом деле на всех здесь, ему не стыдно, пусть смотрят, но замечая напряжённого друга, его округлившиеся глаза, стихает, садясь обратно и бурча себе под нос. — Заебал ты меня, терпеть уже невозможно. — Блять, я-то что сделать успел? — Да нихуя. Вообще ты нихуя не сделал. — Хорошо, — выдыхает Чонгук, потирая пальцами переносицу, думая, как подступиться и не спровоцировать снова. — Что я могу сделать сейчас, чтобы ты успокоился? — Водки мне ещё закажи, — Тэхён поднимает руку вверх, жестом подзывая к ним бармена. — Ты, по-моему, уже в салат, — Чонгук, не глядя, тычет пальцем в барную карту, когда к ним подходит парень в фирменном фартуке, намереваясь скорее спровадить его подальше. Чон его даже не знает, видит первый раз в жизни, но ощущает дикую неприязнь. Если тот будет тереться рядом, а ещё не дай бог начнёт с Тэхёном разговаривать, конфликта не избежать. А ему так-то нахуй не упало драку в начале вечера устраивать, а не в конце. — И что? Мне по-твоему хуже будет или что? Я какой-то неизвестной хернёй закинулся, мне уже ничего не страшно, — устало и через силу посмеивается. Примерно так выглядит отчаявшийся и смирившийся со всем в этом мире человек. Он вскидывает брови, растягивается в улыбке и играет пальцами в воздухе, подхватывая ритм музыки, что еле слышно доносится из соседнего зала. Потанцевать резко захотелось. Сейчас спровадит друга и обязательно пойдёт. На танцпол ворвётся, может быть докопается до диджея, попросит поставить что-то типа Nothing But Thieves, будет подпевать, как в последний раз, и двигаться в такт. Или хочется какой-нибудь популярной попсы, чтобы вообще в отрыв уйти, а на утро с больными ногами проснуться. — Ты такой забавный, когда пьяный и злой, — хихикает Чонгук, облокотившись на стойку, подперев голову ладонью. Очень странно, но вместо нервозности он вдруг стал испытывать какое-то умиротворение. В заведении уютно, чуть приглушён свет, народу хоть и много для середины недели, но так хорошо, а перед ним ещё и дерзкий, до безумия очаровательный парень, с которым дружит уже половину жизни, с которым заскучать точно не получится. Сидеть тут всяко лучше, чем дома. Да и к друзьям он интерес потерял, как только заприметил знакомую макушку около бара. — Бесплатное представление, — облизнулся Тэхён, чуть наклоняясь в сторону, проводя пальцем Чонгуку по подбородку, медленно моргая, скользя взглядом от губ к глазам, а затем резко одёргивая себя, пытаясь отмахнуться от какого-то резкого наваждения. Какого хера? Походу начало действовать. — У тебя билеты в первый ряд. Сегодня работаем по заказам. Хочешь могу колесо ебнуть или на уницикле по барной стойке прокатиться? Хуй знает только, где я его возьму, но если надо — говно вопрос, братан. — Стол заказов принимает любые пожелания? — Да, давай, — Тэхён машет рукой, — ебашь всё, что захочешь. У нас нет ограничений. — Поцелуешь меня? — Чон наклоняется почти к уху. — Блять, чел… — отталкивает от себя смеющегося Чонгука, передёргивается, как от чего-то до жути неприятного. Мороз по коже пробегает от затылка по позвоночнику. Только это не трезвит, а наоборот дурманит. — Опять ты эти свои ебаные игры начинаешь вести? Может ещё подрочим на брудершафт? Флиртуй уже с кем-то другим, а? Пожалуйста. Мне не прикольно уже очень давно. — Тебе же всегда нравилось, краснел так забавно, — Чонгук протягивает ладонь вперед, тыкая пальцем в щеку другу, и тут же резко отклоняется, чуть не получая по рукам. — Развлекаешься значит? Вон водку несут, — Тэхён кивнул на приближающегося бармена, снова погружаясь в свои мысли. Веки тяжелые. Нужно просто ещё выпить, чтобы стало нормально. Точнее не нормально, но не так паршиво. — Ты свой долг, считай, выполнил, к друзьям уже катись. — Ты так яро хочешь, чтобы я ушёл? — Нет, — вдруг честно выдает, чему сам внезапно удивляется. Удивляется не ответу, а что не получилось соврать. Ему сыворотку правды какую-то подкинули что ли? Не лучшее время, не лучшее место, не лучший человек рядом, чтобы начать правду говорить. Но поздно, похоже. — А хули выёбываешься тогда? — Это быстро, это просто, это бесплатно. Я это умею и могу себе позволить, — Тэхён пожимает плечами, а Чонгук звонко смеётся, прикрывая ладонью рот и прикрывая глаза. — Бог, я по тебе так сильно скучал, — он склоняет голову, улыбаясь и рассматривая парня перед собой. — А я нет. Дрочил пару раз на твою фотку и всё. Но не скучал. — Что? — Что? — Ты сейчас сказал что? — Что услышал. Повторять я не собираюсь, — Тэхён прикрыл глаза, мысленно давая себе хлёсткую затрещину, понимая, что сам себе только что могилу вырыл. А как известно, из неё не выбираются. Пока никому не удалось. Самое забавное, что он, внезапно, не ощущает ни капли страха или стыда. Алкоголь смазал всё это настолько сильно, что уже не важно? Хвалит себя. Такой потрясный. Горд собой. В шутку перевести или правду сказать? А чего больше хочется сам не знает. — Покажешь? — Отшучивается Чон. Он растерян, потерян, смущен и вообще не понял, что услышал. — Фотку или как я дрочу? — Ким трясёт кулаком около собственного лица, имитируя вышеупомянутый процесс, прищуривается игриво. — Эм, я… — Сейчас, если пошутишь, я тебе въебу. Отвечаю, мне насрано будет, что мы друзья — я тебе в ебало дам. — Я и не собирался, — сглатывает Чонгук, гоняя чужую рюмку с водкой по стойке, не решаясь её выпить. — Врёшь, — парирует Тэхён. — Вру, — тут же сдаётся, всё-таки поднимая рюмку и одним движением опрокидывая до дна, ощущая, как огонь течёт по груди, щёки начинают розоветь. Так лучше. — Ну вот всегда ты такой, — Ким тут же повторяет за другом, только выпивает три подряд, даже не выдыхая. Он морщится, хватает руку Чонгука, к носу подносит, прислушивается к запаху, а потом расслабляется, сладко выдыхая и небрежно кидая запястье. — Какой? — Уебан, какой. Почему именно в тебя, блять… За что? — Ну всё, походу едем в депо, свою остановочку этот джентльмен профукал. А она-то давно была. Таблетка видимо ждала своего часа, и решила, что он должен настать именно сейчас. И долбануло по голове прямо, как надо. Лучшего эффекта ждать и не приходилось. — Что в меня? — Не делай вид, что совсем тупой и не понял, что я сейчас сказал. — Скажи нормально, я ни черта не понимаю, — понимал он, ой как понимал, но дурачком очень часто любил прикидываться, чтобы услышать то, что хочет. Намеками ж, недосказанностью — не интересно. — Тебе вот всегда надо сидеть с таким довольным хлебалом и заставлять меня каждый раз всё говорить тебе прямо, даже если я этого не хочу? — Да, ты знаешь, мне нужно слышать. — Хорошо. Раз пизданул, то дороги назад уже нет, да? И чё мне терять-то? Я, может, от этой веселой таблеточки отъеду сегодня через пару часиков. Особенно запивая водкой. Говорил мне как-то Джин, что нельзя таблетки с алкашкой никогда мешать, но кто его когда-то слушал? А он жизнь пожил, мужику почти тридцать, всегда знает о чём говорит. — Ты о Джине хочешь потрепаться?

Sound: Machine Gun Kelly - Bloody valentine (acoustic)

— Не-е-е, о тебе, — Тэхён выпил последнюю рюмку, сам осознавая, что делать этого ой как не стоит, и ткнул Чону в грудь пальцем, поднимая пьяные глаза, в которых черти жарили чью-то душу. Его ли, Чонгука ли — не важно. Но там горело всё. Мир полыхал. Третий Рим выгорал. — Влюбился я в тебя по самые, мать его, яйца. Увяз наглухо. Так, что аж душит. Просыпаюсь иногда посреди ночи в слезах, вою, чтобы отпустило, чтобы ты сдох наконец-то, а я выдохнул, но нет, ты вот прямо тут рядом сидишь, красивый, как сволочь. Самый красивый из всех, кого я вообще знал и узнаю когда-либо. Улыбка у тебя такая, будто ты вообще не одупляешь, что способен весь мир к своим ногам положить, если захочешь. Я вот иногда так сижу и думаю, как же круто, что ты мой друг. Чего я вообще парюсь? Мне хватает того, что ты рядом, заботишься обо мне, поддерживаешь, мне этого с лихвой. А потом в кровать ложусь, подборку Radiohead врубаю, глаза закрываю, и выворачивает наизнанку всего, будто агония. Когда я осознаю, что ты рядом, но тебя рядом нет. Как бы это сейчас тупо ни звучало. Ни дня не прошло, чтобы я не думал о тебе. Ты как наваждение сраное, как хроническая тревожка, от которой ничего вообще не лечит. Ни здоровый образ жизни, ни таблетки, ни алкоголь, ни книги, хобби — вообще нихуя, понимаешь? — Тэхёна всего аж трясёт от эмоций, но при этом он даже не волнуется. Впервые и наконец-то говорит правду. Это освобождает. Пожалеет на утро, если вспомнит, конечно, но будет пиздец истерика. Зато сейчас хорошо. Чонгук же только замер и слушает, не моргая, не способный даже двинуться. — Рядом с тобой ощущаю себя как заядлый лудоман, который кайфует от того, что ставит всю зарплату на хромую лошадь, которую давно должны были пристрелить. Но я чувствую себя неполноценным, если не вижу тебя. Не слышу, как ты смеешься и прячешь улыбку за ладонью. Если не знаю, как у тебя дела — не могу быть спокойным. Ты такой сукин сын. У меня ощущение, что я в окно выйду, если не буду тебя видеть, не смогу касаться. Ты невыносимый, упёртый, как баран, вспыльчивый, своенравный, строптивый, болтливый, приставучий жутко, мне кажется, я больших придурков в жизни не встречал, но я не могу здраво мыслить в твоём присутствии и при твоём отсутствии. Это сплошной оксюморон какой-то. Мне иногда так хочется задушить тебя и одновременно отдать тебе всё отведенное мне время, чтобы ты просто смотрел на меня. Чтобы всегда смотрел вот так, как умеешь. Словно влюблённый, словно я кто-то важный для тебя, словно могу быть любим. И флирт меня твой, сука, бесит, потому что я обманываюсь каждый грёбанный раз. Верю в него, как дурак малолетний, таю, а потом собрать себя обратно не могу, представляя, как и правда падаю вперед и целую тебя. Я бы умер в тот момент, отвечаю. Разлетелся бы просто на праздничное конфетти. — Я в ах… — Понимаю, что ты хуеешь, но дослушай уж, пока мой словесный понос не закончится. Я это дерьмо в себе сколько? — Тэхён поднял ладонь, начиная пересчитывать по пальцам, будто это реально поможет. — Последние полгода, между прочим, собираю. Не хухры-мухры так-то. У меня фотка твоя лежит в паспорте, и в телефоне их чёрт знает сколько. В скрытой папке, чтобы ты не увидел случайно. Там их, наверное, больше двухсот. Не смотрю на них даже, потому что невыносимо как-то видеть, как ты с картинки улыбаешься, губы кусаешь, весь такой невероятный, но я просто знаю, что они там и мне хорошо. Футболка, кстати, у меня твоя лежит. Я еблан, я в ней сплю, прикинь? Она уже даже твоим парфюмом давно не пахнет, но я нашёл выход. Знаешь какой? Я купил такие же духи, как у тебя. Просто в один чудесный солнечный выходной день встал с постели и подумал «а почему бы мне не пойти в торговый центр и не потратить около ста двадцати баксов на хуйню в виде каких-то духов?». Да, я ебанутый, но вот такой вот тебе достался друг. Но, когда я ощущаю этот запах утром на подушке, мне нравится думать, что ты только что спал рядом, а сейчас готовишь завтрак где-то на кухне, или ушёл в магазин за свежими фруктами. Вот настолько я отчаялся. И на свиданках ни с кем ничего не выходит, потому что я не то, что морально, даже физически никому отдаться не могу, потому что они не ты. Никто, блять, не ты. Хочешь прям откровенно? Не встаёт. Зато, когда ты просто устало вздыхаешь, шёпотом меня зовёшь — каменный. Помню, как ты пришёл ко мне, когда я подрался с этим дебилом из параллели, раны мне обрабатывал, перевязывал каждые пару часов, готовил весь день, лежал в ногах, фильмы мои любимые смотрел, ругался, что у меня бардак, по волосам гладил. Я никогда не любил тебя сильнее, чем в тот день. Хотя нет, вру. Я никогда не любил тебя сильнее, чем в данную секунду. И буду любить в следующую. — Он пожал плечами, не особо осознавая, что так легко и на одном дыхании выдал всю свою «страшную» тайну. Постучал пальцами по стойке, на секунду задумываясь, что ещё добавить, чтобы в неловкой тишине не сидеть. В голове пульсирует, в ногах слабость, да и руки уже почти как не свои. — Мерзковато небось всё это слышать от друга, с которым и в одной кровати спал, и в сауну ходил. Пойму, если ты мне сейчас просто переебешь и уйдёшь. Точнее, я хочу, чтобы ты мне в рожу дал, так хоть полегче станет, наверное. — А поч… — Ах да, — поднимает палец, протягивая к чужим губам, оповещая, что не закончил, — предвосхищая твой самый очевидный и банальный вопрос, которые задают все всегда и всем во всех фильмах, книгах и ещё хер знает где: не признавался, потому что не хотел и боялся. Как будто в жизни вообще бывают другие причины молчать о своих чувствах. Смешно даже. Типа я б чего, просто, как обычно, пришёл бы к тебе пивка выпить, и пока мы в приставку рубились, выпалил бы: «чувак, знаешь, я иногда представляю, как ты меня трахаешь»? — Как? — Почти неслышно, на автомате выдал Чонгук, касаясь губами чужого пальца, что всё ещё был рядом, облизывая пересохшие губы, ощущая себя дико пьяным от всего, что услышал. Он слабо понимает, что чувствует, потому что всего так много, что кажется крыша съедет в следующую секунду от любого нового откровения. Вообще он много чего другого хотел спросить, но не смог. Рассудок зацепился именно за это. — Так знаешь, хорошо, со вкусом, — а Тэхёну что? Он не жадный, он расскажет, и даже покажет с удовольствием, ему сейчас всё ни по чём. Вся злость, агрессия, эмоциональность, обиды, медленно, но очень уверенно, словно собирающаяся лавина, перетекали в более жгучее и интересное чувство. — Ох, у меня столько разных мыслей, но есть один любимый сюжет. Представляю, как твои красивые руки касаются меня, — он отклонил голову, вытягиваясь, проводя двумя пальцами по собственной шее, к ключицам, оттягивая рубашку, заставляя их обнажиться, по груди ниже, скользя всей ладонью до колена, а затем снова вверх, по внутренней стороне бедра, подводя опасно близко к ширинке, останавливаясь и сильно сжимая собственное бедро. — Мы у зеркального шкафа в твоей спальне, ты прижимаешь меня к нему, там остаются следы от ладоней и лопаток, прохладное стекло и твои горячие поцелуи. Представляю, как стою на коленях, а ты держишь мой подбородок, шепча, прося рот открыть пошире, и вид снизу пиздец какой горячий. А потом, когда почти доходишь, резко тянешь на себя, прижимаешь лицом к зеркалу, сжимаешь шею и входишь со стоном. И я вижу в отражении, как ты закусываешь губу, хмуришь брови и смотришь то вниз, на то, как входишь в меня, то на моё лицо в зеркале. — Ким полностью расслабился, откидываясь на стуле, проводя медленно рукой вдоль ширинки вверх, заводя кончики пальцев под ремень, словно желая показать, что происходит, когда он это представляет. А ремень уже ужасно давит на бёдра. Лицо одурманенное, пьяное, заводящее. Он забыл, что они в баре, что тут есть люди. Для него только один человек сейчас существует. Да и вообще. Но Чонгук-то почти трезвый и адекватный, потому он резко перехватывает его ладонь, не давая выкинуть что-то неприемлемое. В глаза смотрит, почти не дышит, потому что собственные брюки оказались внезапно узки. — И я кончаю каждый раз, представляя, как ты стонешь моё имя, дёргаясь назад, — а дальше всё произошло так внезапно, что никто не понял, как так вышло. Ким резко перехватывает ладонь, лежащую почти у него на члене, заводя её себе за спину, кладя на талию, одним движением перебираясь на чужие колени, сразу же чувствуя, как они притираются друг к другу. Так горячо, хочется сделать несколько движений бёдрами навстречу, всего парочки хватит. Обоим причём. А Чонгук сглотнуть уже полминуты не может, только воздухом давится, а сейчас вообще простреливает везде, где могло: в затылке, пояснице, желудке, груди. В глазах темнеет. — Блять, Тэхён, — почти стонет тому тихо в ухо, неосознанно прижимая ближе к себе, запуская свободную руку в чужие чуть влажные и спутанные волосы, сжимая их на затылке. Всё. Пиздец. Оба за буйки заплыли, да так, что уже не выплывешь. — Да, вот именно так, — Тэхён оттягивает воротник водолазки и впивается губами в шею. Ведет выше к уху, совсем незаметно касается языком, дышит прерывисто. Это эйфория. Никогда ничего лучше не испытывал. Хорошо алкоголь притупил все чувства, так бы либо умер на месте, либо кончил в ту же секунду. А то и всё и сразу. Главное в правильной последовательности только, а то обидно. А ещё ему плевать абсолютно на всё: на людей, бар. Рассудок где-то далеко, всё, что от него осталось — голое желание, эмоции и страсть, которая просто заполнилась до краёв и её уже невозможно держать в узде. Ничто в мире её не остановит. Хотя нет, есть одно. В груди жжёт, все плывёт, звуки отдаляются и растворяются один за одним, а потом он отключается, уронив голову Чонгуку на плечо. Вот так просто. Щелчок и выключили лампочку. Батарейка села. Это, ну… Пиздец? Ситуация сюр: бар полон людей, за соседним столиком сидят его друзья, рядом выпивают какие-то студенты, а Тэхён со стояком отрубился у него на коленях. Слава богу, Чонгук успел выпить пару рюмок, сгорел бы от стыда на полностью трезвую голову. Охренеть можно. Но он… Кайфует? Определённо. — Надеюсь, ты не охуеешь точно так же, как я сегодня, когда проснёшься в моей постели. — Гладит по волосам, перекладывая чужие руки. Достает бумажник, кидает, не считая, деньги на бар, больше, чем положено, кстати. Параллельно такси вызывает. Подхватывает аккуратно спящее тело на руки. С друзьями даже не прощается, когда выходит на улицу, замечая подъезжающую машину. — Ничего ты не знаешь, придурок, — шепчет Тэхёну в ухо, зная, что его никто не слушает. Ну ничего, он ещё обязательно повторит это утром.

~~~

Sound: Kanye West — Good Morning

Никогда ещё в жизни Тэхён не просыпался с такой потрясающе прекрасной головной болью, походящей на сверло в собственном ухе, которое каждые полминуты врезается ему в черепную коробку с намерением раскрошить её в пыль. Хочется либо сжать её посильнее, чтобы она, наконец-то, лопнула к хренам собачьим, либо вколоть себе пару кубиков чего-то сильно успокаивающего. Лёгкий свет, пробивающийся из приоткрытого окна добивает ещё сильнее. Он пытается открыть глаза, сощуриваясь, медленно моргая, фокусируя ужасно плывущий взгляд на занавесках. И когда это он успел сменить свои чёрные плотные на нежно-голубой тюль? Вчера что ли бухой в хламину всё-таки принялся за ремонт и перестановку? И как ему ещё сноровки хватило, чтобы еле живому повесить шторы? Магия какая-то. Он шарит уверенно рукой по постели перед собой, пытаясь найти пушистый комочек по имени Ёнтан, который всегда устраивается под боком и просыпается вместе с ним, напоминая, что весьма проголодался, но ничего не находит. Что-то странное. Тэхён хочет перевернуться, чтобы найти его за спиной и внезапно замирает. Волна ужаса прокатывается по телу. Чужие руки под его солнечным сплетением, ощущение чужого дыхания на шее, кто-то крепко притягивает его к себе со спины. Блять. Ёб твою мать. Кого он успел в бессознанке притащить домой? Неужели кого-то подцепил? Да ещё и привёл к себе? А где, блять, Ёнтан? Он морщится, сильно зажмуриваясь. Только не это. Только не это. А потом… Блятьебатьпиздецкакогохренгосподи. Не может. Этого. Быть. Такой знакомый. Такой любимый. Такой изученный и привычный аромат бьёт по ноздрям. Чонгук? Нет, это не правда, это же просто его подушка уже давно впитала этот запах. Этого быть точно не может. Тэхён снова с трудом открывает глаза, осматриваясь: стены не там, потолок выше, безвкусный ковёр на полу? О, боже. Это не его дом. Это не его постель. Тут точно нет Ёнтана. Ёбнулся совсем в края и так сильно вчера перекрылся, что ловит галлюцинации? Отъехал от передозняка, попробовав что-то впервые в жизни, и попал в рай? Его рай — это постель лучшего друга? Кому скажи, подумают, что друг он какой-то, ну, весьма херовый. Что произошло? И главное, как это произошло? Упаси боже, если он бухой приперся на порог к Чону и начал ныть, как в него влюблён. Это будет совсем позор последний. Это ужас какой-то. Ужас, который почему-то больше напоминает сладострастный и желанный сон, от которого вдруг просыпаться не хочется, но кого это сейчас ебёт, кроме Тэхёна? Ладно. Надо этот вопрос решать. И решать охренеть, как срочно, потому что: а) Чонгук может в любой момент проснуться, а смотреть ему в глаза и решать эти неловкие вопросы, да ещё и с головной болью, перспектива весьма и весьма, скажем, ебаненькая. б) У него стоит. в) У Чонгука тоже стоит, и Тэхён это отлично чувствует. Твёрдый, большой, горячий. Это либо член, либо у его друга в кармане шорт всегда припасён столбик монет для прачечной. Тэхён почти сразу забывает о головной боли, ломоте в суставах, дичайшем сушащем чувстве в гортани, пытаясь просто успокоиться и ровно дышать. Сердце внезапно слишком сильно заходиться в груди, жар прокатывается по телу. Ему так тесно. В этих объятиях. В собственном теле. В штанах. Он спит в штанах? Похер. Ему ужасно жарко и волнительно. Как давно Чонгук обнимает его вот так? Тэхён решительно выдыхает, начиная медленно двигаться вперёд, пытаясь высвободиться из чужих рук, и ему кажется, что даже почти удаётся, как Чонгук во сне крепче обхватывает его грудь, притягивая ещё ближе к себе. И вот главная проблема теперь ещё и в том, что смена положения привела к тому, что теперь чужой член упирается Тэхёну прямо между ягодиц. Ким задерживает дыхание, зажмуривается, открывая рот и протягивая беззвучное «бля-я-ять». Он вообще не должен придавать этому значения. Никакого. Чонгук, в принципе, и до этого пару раз обнимал его во сне. Ну что поделать, что он немного тактильный в этом плане? Да и то, что у него стоит — у любого здорового молодого парня это совершенно обыденная вещь. Страннее было бы, если наоборот. Но только Тэхён отделаться от дурацких мыслей не может вообще никак. Он неосознанно подаётся бёдрами назад, прижимаясь ближе, и ловит тихий короткий стон около уха. Пиздец. Чонгук спит. Бог знает, что там ему снится. Или кто. Это явно не его ума дело, надо завязывать и бежать отсюда сломя голову. Ну или не бежать, но хотя бы не дать Чону проснуться и понять, в какой ситуации они оба находятся. Неправильно вот так с другом просыпаться. Тэхён, преодолевая желание ещё немного потешить свои многомесячные фантазии, собирается и аккуратно обхватывает запястье на своей груди, приподнимая руку, отводя от себя, чувствуя, как становится легче дышать, но Чонгук упрямится. Он что-то бурчит недовольно, ёрзает на месте и перекладывает руку Киму на талию, слегка сжимая её и выдыхая тихое «Тэхён». Какого ху… У Тэхёна желудок сводит от звука собственного имени. Он вроде не проснулся, так почему же? А потом Чонгук снова притирается к нему со спины, чуть громче выдыхая заветное имя. Тэхён похоже разучился дышать. Этот шёпот с такой силой отдаётся в собственном члене, что ему становится неуютно. Внезапно очень хочется коснуться себя. Снять образовавшееся напряжение. Чёртов Чон. Не может быть, чтобы ему снилось что-то такое. Не может быть, чтобы он всерьёз думал о Тэхёне именно так. Неосознанно. Ким напрягается, пытаясь понять, что же вчера произошло. Последнее, что он помнит, как глотает какую-то таблетку, которую бармен подпихнул ему в салфетке — это было то ли экстази, то ли кислота, а, может быть, вообще обычный аспирин, но он благодаря самовнушению подумал, что это наркота? А дальше всё урывками: заказывает водку, пьёт, с кем-то болтает, хочет танцевать, и вдруг белый шум. Провал в памяти. Нормально же он вчера накидался, раз не помнит ни черта. С ним такого ещё ни разу не бывало. Даже в самую лютую синь помнил всегда и всё. Размыто обычно, конечно, но главное-то помнил же. Он предполагает, что скорее всего сильно пьяный позвонил Чону с просьбой его забрать, а тот привёз его к себе в общагу. Да, точно, так и было. Он, наверное, зашёл, пьяненький упал на постель и уснул, а Чонгук лёг рядом, ведь кровать у него одна и даже нет дивана. Стандартная практика их многолетней дружбы… Значит ничего плохого не случилось, лишнего он не болтнул. А если так, то поведение Чонгука… Чон ведёт ладонью по чужой талии, бессознательно толкаясь вперёд, выдыхая Тэхёну в шею чаще и шумнее. Нет. Так продолжаться не может. Тэхён зажмуривается, выравнивая дыхание, и решает не вестись на провокации и до конца отыгрывать «лучшего друга». — Чонгук, блять, — звучит уверенно, но жалобно и чуть громче шёпота. Он думает, что получилось слишком тихо, для того, чтобы разбудить друга, но это работает, и Тэхён чувствует, как Чонгук позади него замирает, открывая глаза. Ким прикрывает глаза от облегчения, а затем накидывает на лицо маску раздражения, хотя он, кажется, в отчаянии. — Какого хера? — Ох, проснулся? — Сонно протягивает Чонгук, чуть отодвигаясь, позволяя Тэхёну одновременно пожалеть и расслабиться, но руки с талии не убирает. Его голос звучит томно и хрипло ото сна, и это с ещё большей силой оседает чуть ниже живота. Блядство. — Руки, твою мать, убери, — тихо шипит Ким, понимая, что выдавливать из себя слова удаётся с огромным трудом. — Нет, — неуверенно произносит Чонгук, снова обхватывая его, прижимаясь к спине, оглаживает чужую грудь через рубашку, а Тэхёну так ужасно вдруг хочется её расстегнуть, чтобы ощутить прикосновение на обнажённой коже, но это бы означало, что он принимает условия игры, а он не может. Не должен. Не позволит. Не снова, блять. — Что значит нет? Дай встать. — Предпринимает тщетную попытку двинуться вперёд. — Хватит снова играть в эти свои игры. Я тебе говорил, что они меня невыносимо заебали, — и вспышка выстреливает в голове, как разорвавшийся снаряд. Говорил? Когда это он ему такое говорил? Воспоминания, как на фотоплёнке, начинают медленно проявляться один за другим. Он в баре. Чонгук напротив. «Заебал твой флирт». «Обманываюсь каждый раз»… Тво-о-ою мать. Что он вчера наговорил? Ебать, неужели правда? Так. Нет. Он до последнего будет делать вид, что всё это была неправда. Просто напился и насочинял. — Нет, хватит брыкаться, я всё равно не отпущу, понял? — бормочет Чонгук ему в шею. — Чего ты так агрессивно нервничаешь? — Это ты ко мне тут жмёшься с каких-то херов. Я не нервничаю, я вообще спокоен, как удав, мне похую. — Ага, оно и ощущается, — Чонгук перекладывает ладонь Тэхёну на грудь, на рёбра, — у тебя сердце сейчас вылетит. Тэхён не знает, чего он хочет. Он не знает, что ему ответить. Дать знать, что он помнит о вчерашнем, или прикинуться дурачком? Дурачком проще, можно будет до последнего упираться, что раз он ничего не помнит — значит ничего и не было. — Чонгук, хватит. Не знаю, чего ты там себе вчера напридумывал, и чего я мог наплести под алкашкой и наркотой, но сейчас уже не весело, так что дай встать. Я хочу ссать, — извивается Ким, сильно упираясь локтем в чужую грудь позади, злясь. — Врёшь, — хмыкает Чон, намертво фиксируя Тэхёна в постели, не позволяя даже двинуться. — С каких хуев? — Ким пытается пинаться, раз руками ничего сделать не выходит, но безуспешно. Он промахивается, а затем и ноги оказываются прижаты к кровати. Его облепили полностью и почти обездвижили. — Не знаю, — Чонгук прикрывает обратно глаза, тонко улыбается сам себе, говорит тихо. Ему в отличии от Тэхёна эти объятия нравятся, в них так тепло и уютно. Всегда бы так просыпался. В роли маленькой ложечки он, конечно, побыть тоже очень хочет, но сейчас и так просто расчудесно. — Стремаешься. Стыдно за то, что наговорил и всё такое. — Нихера я не говорил, — шипит Тэхён, наклоняя подбородок, пытаясь дотянуться до руки друга и хоть как-нибудь укусить. — Всё это неправда. — Хорошо. Я тебе верю. Неправда. Что это тогда было? — Его забавляет то, как друг так нелепо пытается съехать, нервничает, психует, от разговора уходит. Явно врёт, и это даже дебилу понятно. — Не знаю. Напился, напридумывал, — Ким злится, челюсть сжимает, ему хочется, чтобы этот позор скорее закончился. Он беспомощен. А это выводит из себя ещё в десять раз больше. Они с Чонгуком почти одной комплекции. Нет, ну то есть его кореш чуть более подкаченный и крепкий, спина у него пошире, бёдра предназначенные для колки чужих голов, но всё же. Он всегда был в силе дать ему отпор. Ах, да, этот джентльмен забыл, что у него тело переваренное кем-то желе после попойки. Отстойнее самого отстоя. — Решил над тобой пошутить и поиздеваться, как ты надо мной всегда, когда флиртуешь, а потом угораешь. — По твоему это смешно? — хмурится, липкое чувство в груди заставляет начать сомневаться в правдивости всей вчерашней антрепризы. — Почему нет? У тебя такое забавное выражение лица было — охуевшее, — язвит, сжимаясь в один комок желчи и обиды. На себя ли обижается, на Чонгука, на всё и сразу — не понятно. — Ты… Ты, сука, серьезно? — открывает глаза, внезапно переходя на повышенный тон. Его голос снова настолько серьёзный и внушительный, что это вынуждает вздрогнуть. — А ты, нахуй, серьезно каждый раз, когда говоришь мне все эти вещи? — А Тэхён чего? Он оставаться в стороне не будет! Раз на него орут, он тоже всласть поорёт. Остопиздело всё это уже до тошноты. — Бёдра гладишь? Намекаешь по-дебильному? — Да! — взрывается Чон. — Какой же ты уебан всё-таки, — да пошло оно всё к чёртовой матери. Чего уже врать-то? И какой в этом смысл? В депо он ещё вчера укатился. — Да, ладно, пиздец, вру я, вру. И что? Какая теперь разница уже, а? Ты всё равно дебил непрошибаемый. Отпусти меня уже, мне идти надо. — Я же сказал, что не отпущу. — Мне похуй, что ты там сказал. Убери руки или я, в конечном итоге, вырвусь и въебу тебе. — Ты можешь заткнуться? Ну хоть на секунду перестать выёбываться и… — Это быстро. Это просто. Это бесплатно. Я это умею. Тебе это у меня не отобрать, — Тэхён всё-таки расслабляется в чужих руках, понимая, что сколько бы он не бился, всё равно уже проиграл. — Заткнись, ради бога! Ты, что, по-твоему единственный, кто что-то чувствует? Такой весь из себя пиздатый и только ты тут страдаешь от сраной френдзоны? Я, твою мать, каждый раз серьёзен был в своих словах. Пытаясь с тобой флиртовать, пытаясь обратить на себя внимание. Внимание на свои чувства. И переводил всё в шутку, потому что ты постоянно шарахался от меня с таким лицом, будто блеванёшь от одной лишь мысли стать ближе. — Только не шути со мной опять… — губы кусает, пальчики на ногах поджимает, чувствует, как грудь стягивает от чужих слов. — Да, сука, ты дашь мне слово вставить, наконец? Почему ты не воспринимаешь меня всерьез? Почему думаешь, что я не могу тоже быть в тебя влюблён? И не жалкие полгода, как ты вчера заливал, а уже больше двух с половиной лет. Я должен был давно признаться, но не хотел дружбу рушить. Как и ты, думал, ну он мой друг, лучше уж так, чем никак. Так хоть могу тебя видеть, трогать, флиртовать, хоть и не по-настоящему для тебя. А потом фантазировать в постели перед сном каждый гребаный день, что ты всё-таки, наконец-то, всё понял. Ты не представляешь сколько сюжетов за это время родилось в моей голове. Я бы мог уже пару романов, нахрен, написать. И я всегда лечу к тебе, как дурак, готовый на руках тебя носить, ухаживать, помогать, поддерживать, в ногах лежать, просто чтобы лишнюю минуту рядом провести. Слушать про твои дебильные свидания, расспрашивать, как всё прошло, в глупой надежде, что тот тип оказался сраным козлом и ты никому не достанешься. Это эгоистично и подло, я знаю, но я жаждал, чтобы у тебя не складывалось, чтобы не делить тебя ни с кем. — Сбавляет тон Чонгук, продолжая спокойнее и вдумчивее. Он обнимает крепче, лицо прячет в чужой шее. Он-то в отличии от друга всё на трезвую голову говорит. И для него это тоже страшно и болезненно. Сильнее даже. — Думаешь, тебе одному хуево было всё это время? У меня ведь тоже не получается ни с кем, переключиться не выходит, потому что я, когда к кому-то другому прикасаюсь, представляю тебя на их месте. А это нечестно. Ни по отношению к другому человеку, ни по отношению ко мне. Я вчера чуть от счастья не умер на месте, услышав, что нужен тебе. А сейчас ты брыкаешься и врёшь, что всё это пиздёж, только потому что пасуешь и боишься. — Нихуя я не боюсь. — Конечно, ты же смелый, умелый, умница Тэхён, который ничего не боится и вчера, глядя прямо в глаза, рассказывал, как дрочит на меня. — Ну дрочил я на тебя, ок, да, хорошо, и чё дальше? Что ты мне сделаешь? — Я тоже, — честно выдыхает. Ну это было очевидно, ведь да? — На себя? — нервно шутит Тэхён. — На тебя, придурок, боже. — Тоже на фантазии? — Ты вдруг теперь хочешь знать? — Да. Я же тебе рассказал, хоть и не помню, что именно. — Да, — мнётся Чон, бурчит чуть громче шёпота в затылок. — На твоём диване в гостиной. На этом длинном, чертовски узком диване. Представлял, как сижу на нём, откинувшись назад, музыка тихо играет из проигрывателя, что-то типа Weeknd'a, давно хотел под него. И ты сверху, сидишь спиной. Упираешься в мои колени ладонями, привстаёшь на носочки, у тебя ужасно дрожат ноги, — он выдыхает слова через раз, словно обдумывая или вновь представляя в данную секунду. От собственных слов возбуждение снова затапливает тело. Так приятно. — Но ты двигаешься сам, неторопливо, размеренно, почти в такт музыке. Твоя спина так красиво извивается, и ты постанываешь, лаская при этом себя рукой, позволяя мне лишь наблюдать. Рассыпаться от всего этого зрелища. А потом, почти на пике, я подхватываю твои бёдра, опрокидываю лицом в пол, запуская ладонь в волосы… — Блять, зачем ты так… — Тэхён отводит одну руку назад, впиваясь ею в чужое бедро, притягивая ближе. Ему надоели все эти разговоры, выяснения отношений. Он дрожит и задыхается. Снова ощущение чужого твёрдого члена выбивает дух. Он выгибается, осознавая, что Чонгук легко толкается ему навстречу. Безумие какое-то. Что они делают? Но ему… Точнее им обоим уже как-то плевать. Слишком ведёт, самообладания не хватает. — Чёрт, Тэ, — Чон спускает руку по груди ниже, задерживаясь чуть ниже пупка, притягивая Тэхёна к себе ещё сильнее, хотя кажется между ними уже не существует пространства. Он тяжело дышит в шею напротив, касается её губами. — Пожалуйста, Гу, — низко и ломанно тянет Тэхён, впиваясь освободившейся рукой в подушку под головой. Вокруг один туман и жар. И чужое рваное дыхание. — Ты можешь… — Скажи нормально, — всё внутри сжимается от слов Тэхёна, волна дрожи так ужасно прокатывается по телу. — Ты можешь прикоснуться ко мне? — шепчет на грани слышимости, зажмуриваясь, что есть силы, не осознавая, что говорит. Но ему так нужно. Просто необходимо. Хочет ужасно. — Господи, — Чонгук легко царапает зубами шею Тэхёна под волосами от эмоций, — да. Ох, да, могу. Чон сжимает атласную рубашку под пальцами, вытаскивая её из брюк, спускается рукой ниже, цепляясь за бляшку ремня, ослабляя его, но не расстёгивая джинсы, а обхватывая член через плотную ткань. Тэхён тут же вздрагивает, отпуская резкий тягучий стон, и по наитию толкается в руку. — Ты… Ты, — он думает, что говорит, но это больше походит на отчаянный скулёж. — О боже, боже, о боже, да, прошу, — нечленораздельно выдыхает Ким, чувствуя, как Чонгук начал медленно двигать рукой. Он несильно сжимает, ведёт ладонью вверх-вниз, словно и не существует на нём никакой ткани. Это так до безумного хорошо. Так как надо. Чонгук дёргает бёдрами вперёд, и это… Блять. Ощущение твёрдого члена между ягодиц сзади и чертовски горячей руки спереди. Никогда ещё в жизни он не ощущал себя настолько заведённым. — Нет. Ты обещал, что не отпустишь, — он разочарованно вздыхает, когда Чонгук вдруг отнимает руку, но затем ощущает горячие пальцы на обнажённой коже около ремня. Чон обхватывает пуговицу на джинсах, щёлкая ей, тянет вниз собачку молнии и ухватывается за ткань, стягивая её вместе с боксерами. Пальцы Чонгука оказываются на его члене, пробегаются по головке, собирая появившуюся влагу, посылая яркие искры вниз по всему телу. Невесомо скользит пальцами, словно играясь, подразнивая, вниз по всей длине, затем медленно вверх, очерчивая все проступившие вены, обводя по кругу. Слишком невыносимо. Рука пропадает, и Тэхён снова издаёт жалобный звук разочарования. Ему так мало, что хочется ныть и ругаться. — Невыносимый, нетерпеливый, придурок, — Чон сплёвывает на собственную ладонь, возращая её на место, крепко обхватывая, начиная активнее двигать кулаком. — Ты меня совсем с ума сведёшь. — Кто бы, блять, говори-и-и… — голос срывается и затухает, когда Чонгук проводит большим пальцем по головке, раскрывая её. Тэхён бессознательно толкается в ладонь и не может остановиться. Это хорошо. Потрясающе хорошо. Невероятно. Он даже не подозревал, что может быть таким чувствительным. Он с самого утра так жаждал прикосновения, что, кажется, нужно совсем немного, чтобы окончательно упасть. А рука Чонгука… Она такая большая, тёплая, влажная, и он так правильно ею двигает, будто предназначен был для Тэхёна. Он не собирается, как подросток, строить из себя крутого пацана, который может держаться часами, это всё бред. Всё, что ему нужно ощутить этот долгожданный мандраж в теле, пожар в висках, который перетечёт в удовольствие. — Чонгук, Чонгу… ещё немного… я сейчас… — его собственные движения стали хаотичными, нетерпеливыми, безумными даже, бёдра подбрасывает в ладонь, а затем назад в Чонгука, где тот тоже незаметно и нагло приспустил шорты, притираясь влажным членом к обнажившейся коже. И это так жарко, что Ким невольно представляет, как бы это было, если бы Чонгук входил в него сейчас. Тягуче медленно и глубоко. В одном потрясающем ритме вместе с рукой. Он бы сжимал его и насаживался сам до тех пор, пока они оба не кончат в унисон. Чонгук внутри него… Боже, как же это ахуенно звучит. Внезапно Тэхён сжимается, чувствуя, как подкатывается волна эйфории, как жилы разрывает и дыхание окончательно перехватывает, и в этот самый момент, в секундном шаге от оргазма, рука пропадает, Чонгук отодвигается, полностью выпуская его из хватки. И остаётся лишь голос тяжелый около уха. — Вот, что ты делаешь со мной каждый раз, когда выёбываешься и отталкиваешь, — Чонгук на взводе, раздражён и возбужден настолько, насколько вообще мог себе представить. Тэхён злобно сжимает простыни перед собой в кулак, готовый взвыть, он чуть не захлебнулся от возмущения и ахуя. Он резко переворачивается на спину, раскрывая рот, но тут же замечая нависающего над собой друга. Он не думал о том, что с самого пробуждения не видел его лица даже мельком, но сейчас будто впервые в жизни видит и замирает. Тот раскраснелся, испарина проступила на лбу, пряди выпали и прилипли к вискам, глаза мутные и тёмные оттого, что зрачки полностью затопили радужку. Это и пугает, и восхищает одновременно. Он сжимает челюсть, играя желваками на скулах, ноздри раздуваются от тяжелого дыхания. Чон выпрямляется, грубым и внезапным движением полностью стягивая с Тэхёна джинсы с боксерами, расстёгивает его рубашку на груди, наклоняется снова, чтобы закинуть чужие лодыжки себе на спину, подхватывает под поясницу и рывком поднимает с постели, ставя одну ногу на пол. — Ты охуел? — Ким взвизгивает, цепляясь за влажные уже голые плечи. Когда успел? Или спал без футболки? Чего? Кажется он столько всего из виду упускает. Ну похмелье так-то ещё даёт по голове не слабо. — Ты же хотел у зеркала, — Чонгук делает несколько шагов по комнате, опуская Тэхёна около своего небольшого шкафа, наклоняясь слишком близко к его лицу, но не позволяя себя поцеловать, тихо шепчет, морща нос, — повернись. — Не указывай мне, что делать, — Тэхён вдруг дерзит, до глубины души разочарованный тем, что ему не дали кончить минутой ранее, но заинтригованный и дрожащий от предвкушения. Он никогда не думал, что его фантазии могут стать реальными. Нет, ну то есть, он надеялся на это постоянно, но, надеяться, верить и воображать вообще нихера не то же самое. — Не делай вид, что тебе это не нравится. Ты вчера себя выдал, — Чонгук не ждёт нового язвительного ответа, обхватывает крепко бёдра под своими пальцами, переворачивая. Тэхён ладонями упирается в зеркало, балансируя на ватных и дрожащих от похмелья ногах, а затем резко замирает, когда видит себя в зеркале, и словно голодного обезумевшего Чона за своим плечом. — Так волнующе выглядит, правда? — он наклоняется вперед, касаясь губами напряжённого плеча, проходится по лопатками, протягивая руку к небольшому письменному столу возле шкафа, доставая из верхнего ящика бутылку со смазкой и презервативы. Да, он типичный студент старших курсов, у которого смазка валяется в письменном столе. В тумбочке у кровати её хранить как-то слишком банально. Да и снимать по вечерам стресс, ему больше нравится сидя за столом в кресле, нежели в постели. Ну вот такой он человек. У Кима лицо горит, предательский юношеский румянец проступает на щеках, он кусает губы, не зная чего ожидать, жадно следя за каждым движением друга через зеркало. Это и правда ужасно волнует. Так что аж пульс срывается, как в истерике. Приятно. Это будоражит. Он думал, что ему острых ощущений в жизни не хватает, типа какого-нибудь бейсджампинга или рафтинга, а оказывается надо было всего лишь оказаться голым перед лучшим другом у него в комнате общежития, в ожидании, что его, возможно, сейчас хорошо трахнут. Он уверен, что Чонгук отменно трахается. По крайней мере он так себе всё это представлял. — Ты когда-нибудь делал это перед зеркалом? — застенчиво спрашивает Тэхён, пытаясь поймать чужой взгляд, когда Чонгук наносит на пальцы смазку, безразлично кидая после бутыль на пол. Чонгук поджимает губы, протяжно выдыхая через нос, когда обхватывает одной ладонью мягкие упругие ягодицы, чуть их раздвигая и на полминуты замирает, не способный оторвать взгляд. Боже это что-то… Что-то из того, что заставляет бесконтрольно сглатывать. Он с трудом поднимает глаза, чтобы найти в отражении уже давно родные разморенные, найти в них безмолвное согласие, поднося ближе влажные пальцы и слегка нажимая. — До тебя я не знал никого более самовлюблённого, кто хотел бы смотреть на себя в зеркало во время секса, — он снова пытается перевести всё в шутку, по привычке скорее, чтобы не чувствовать такой дикий нервяк от происходящего. — Ой, заткнись, кто из нас двоих ещё самовл… блять, боже, — обрывается на середине фразы Ким, забывая напрочь, что только что хотел наговорить, глотая воздух, когда палец входит в него почти целиком. — Чёрт, ты… Я… То есть я, — Чонгук самодовольно мурлычет сзади, ведя запястьем назад, а затем снова быстро, но плавно вгоняя палец обратно, наблюдая за тем, как у Тэхёна глаза на секунды закатываются. — Я хотел спросить, ты… Ты думал об этом с кем-нибудь? Попробовать перед… — Нет, — Чон пытается понять о чём они разговаривают и отвлечься от рассматривания того, как красиво его палец двигается внутри Тэхёна. Это сложно. Это завораживает. Но он собирает себя обратно, свободной рукой сильнее впиваясь в бёдра. — В моей жизни раньше не было никого, на кого я бы хотел смотреть со всех ракурсов одновременно. С кем бы я правда хотел видеть себя таким. — Каким? — Тэхён закусывает губы, чтобы самодовольно и ликующе не разулыбаться от этих слов, не поплыть окончательно, как влюблённый дурачок. Но он настолько очевидный, что это было бы понятно даже слепой глухонемой собаке. Он прекрасно знает, что не будет для Чонгука первым поцелуем, первым парнем, первым в жизни сексом, но хотя бы в этом — он единственный. Греет и пьянит.

Sound: The Weeknd - High For This

— Возбужденным. Голодным. Безумным. Сильно влюблённым, — и Чон впервые обращает внимание на собственное отражение. Оно и правда такое, каким он себя описал. И ему вдруг нравится этот человек, смотрящий на него по ту сторону тонкого серебряного стекла. Он выглядит живым, возвышенным, всемогущим и счастливым. Он подносит второй палец, нажимая, спуская взгляд ниже и наслаждаясь тем, как рот Тэхёна округляется в самую идеальную на свете букву «О». Даже золотое сечение не настолько совершенное. Его движения слегка нервные, иногда резкие, но он изо всех сил пытается делать это нежно и неторопливо. Насладиться процессом, несмотря на то, что самому уже крышу рвёт от того, как хочется двинуться дальше. Раствориться с концами в их первой близости. И от одной лишь мысли, что он, наконец-то, сможет ощутить его так запредельно близко, заставляет член дёрнуться и заныть от напряжения. — И как мне теперь нас называть, — Чонгук активнее двигает пальцами, наклоняясь вперёд, упираясь одной ладонью в стекло рядом с головой Тэхёна, касаясь губами его спины, ведя выше к шее, — всё ещё друзья? Лучшие друзья? — Проводит языком по коже, чувствуя её лёгкую солоноватость от пота, скользит к уху, прикусывая нежно мочку. — Друзья, которые трахаются? Любовники? — Он вонзает пальцы настолько глубоко, насколько может, на что Тэхён легко стонет, прогибаясь в пояснице. Ноги немного ноют, но ему так на это плевать. — Влюблённая пара? Назовёшь меня уже, наконец, своим парнем? — Чонгук, блять, — он упирается лбом в стекло. Оно немного остужает, возвращает немного нужной бодрости и трезвости рассудку. — Трахни меня уже. — Третий не хочешь? — Чон прикусывает нежную кожу под подбородком, резко полностью вытаскивая пальцы и обхватывая ими себя, вздрагивая от того, насколько сильно сам нуждается в прикосновениях. От того, как просьба Тэхёна отзывается во всем теле с безумной силой. — Господи, ты невыносим. Ты не закуски на званом вечере подаёшь. Прошу. — Ким обречённо вздыхает, а Чонгук внезапно заливается смехом, выплывая на мгновение из гнетущей наэлектризовавшейся атмосферы похоти. Он присаживается, поднимая с пола презерватив, параллельно оставляя несколько поцелуев под коленом, на бедре, на ягодицах, надрывая после зубами упаковку. — Мы… Охренеть, — Чонгук на секунду зажмуривается до белых пятен перед глазами, раскатывая презерватив, растирая по нему смазку и передёргиваясь от сладких ощущений, которые доставляют собственные прикосновения. — Мы правда перешагнём эту многолетнюю черту? — Он делает шаг ближе, впиваясь обеими ладонями в бёдра, разводя их шире, чтобы просто снова посмотреть и задержать дыхание. Чёрт, он сейчас точно свихнётся. Отрывает одну руку, щипая себя за живот, понимая, что всё-таки это всё ему не снится. Какой вообще идиот придумал щипать себя во сне, если это говно вообще никак обычно не работает? Но Чонгук всё равно так делает. — Пиздец нашей дружбе, да? — Тэхён довольно ухмыляется, мило, но с тем так сексуально и дерзко. Ради этого стоило подождать, пострадать, помечтать пару лет. Да и десяти лет это бы стоило. Да чего там врать, всей гребанной жизни, будь она проклята, это мгновение бы стоило. — Давай же, Чонгу, хочу почувствовать тебя. Чонгук облизывает пересохшие губы и двигает бёдрами вперёд, входя наполовину. Тэхён громко и рвано стонет, выгибаясь сильнее, падая вперёд, но Чон вовремя обхватывает руками его талию, не давая окончательно повалиться, придерживая. Он не может даже дышать, не то что стонать. Весь воздух застрял в гортани, вместе со всеми словами, мыслями, чувствами, мечтами и фантазиями. Его мир сосредоточился, зациклился и завертелся только на этом мгновении. Жарком, поглощающем с головой, сладострастном. Всё, чего он боится — не продержаться и нескольких минут. Потому что Тэхён… Ну это Тэхён. Он слишком во всём. Горячий, как сам ад, красивый, как сам Адонис, стонет так, что лучше мелодии не напишет даже самый великий композитор мира. И всего этого уже достаточно для того, чтобы кончить от одной лишь мысли о том, чтобы заниматься с ним сексом. А Чонгук занимается. Вот прямо сейчас. В своей комнате. Блять. Боже. Как так вышло? Боженька походу существует, походу так хвалит его за несколько лет прилежной учёбы и за пожертвования в приюты для животных. Вот кончит, и если не отъедет к чертям собачьим от эйфории, обязательно в церковь сходит, свечку поставит. И хер он клал на то, что вообще-то неверующий максимально. Чонгук толкается глубже, обхватывая Тэхёна под грудь и живот, тянет на себя, заставляя выпрямиться и откинуться в объятия, прижимается губами к чужим скулам, щеке, пытается дотянуться до губ. У Тэхёна ресницы опущены и подрагивают, губы приоткрыты, брови сдвинулись к переносице. Он уже совершенно давно где-то не здесь. — Какой же ты красивый. Это невозможно, — шепчет Чонгук, вынуждая Тэхёна вернуться в мир и приоткрыть глаза. — Посмотри на нас. Посмотри, как хорошо мы смотримся вместе. Какой ты красивый, когда возбужден. Когда в моих руках. — Рука скользит по груди выше, целиком обхватывая тонкую шею. Они и правда выглядят так волнующе и утончённо и на удивление совсем не пошло. Это откровенно. Это эротика в самом эстетичном её проявлении. Чонгук не рассчитав, бессознательно делает резкий толчок, не контролируя своё тело, а Тэхён только роняет голову назад, на чужое плечо, стонет чересчур громко. Этого всего так много. Всех этих ощущений, вперемешку со слабостью от похмелья, лёгким головокружением и всеобъемлющим чувством счастья. — Тише, — улыбается Чон, горячо шепча в самое ухо, — ещё слишком рано. Не думаю, что мои соседи по общаге хотят просыпаться под стоны. А ещё я не хочу, чтобы кто-то, кроме меня слышал тебя. Только для меня. Всегда, — он выходит почти полностью, а затем толкается обратно, на всю длину, зажимая Тэхёну рот рукой, когда тот снова срывается на громкий стон. Приглушёнными они звучат ещё более возбуждающе. Чонгук отбрасывает всё, забывается, набирая темп, входя быстрыми, но размеренными толчками, а Тэхён каждый раз подаётся следом, двигая навстречу, словно не может вынести и секунды без того, чтобы ощущать друга настолько близко. Чон отпускает руки, отклоняясь назад, чтобы видеть, как он входит в чужое тело. Как идеально он движется, а затем поднимает глаза, чтобы найти лицо Тэхёна в отражении. — Тэхён, — стонет Чонгук, всё более несдержанно и небрежно двигая бёдрами, отключаясь, понимая, что постепенно подбирается к обрыву, в который готов упасть. Как балансирует на грани. Он перекладывает одну руку на низ живота, а второй обхватывает член Тэхёна, отчего тот сильно закусывает губу и открывает глаза, не отрываясь смотря в зеркало. Он сам качает бёдрами, толкается в руку. Его разрывает от удовольствия со всех сторон.

Sound: The Weeknd - Call Out My Name

— Чонгук, чёрт возьми, — он вскидывает одну руку, запуская пальцы во влажные волосы, сжимая их, оттягивая, вынуждая Чонгука повернуть голову. Он привстаёт на носочки и впервые за это утро, за последние сутки, за всю их многолетнюю дружбу, целует. В мягкие искусанные влажные губы. Смазано, немного грубо, цепляя зубами, прикусывая, ища чужой язык собственным, касаясь его. И ему так хорошо. Он не может разжать ладонь, постоянно беспорядочно хватая воздух ртом, мыча и постанывая в поцелуй, стоя на носочках, чувствуя, как начинает покалывать пальцы ног, а кислорода совершенно не хватать в груди, но почему-то не покидает ощущение, что как только он отстранится — мир в ту же секунду схлопнется и разобьет его о землю. То, как Чонгук придерживает его широкой ладонью, склоняется ближе к его губам, с неутолимым голодом сам на него набрасываясь, не позволяя оторваться даже на секунду — лучшее чувство в жизни. В груди у каждого распускается яркий живой бутон, который уже невозможно уничтожить пламенем, ледяным дождём или градом — ничем. Кажется, теперь он будет там всегда. Он уже успел пустить корни в телах обоих, подменяя собой вены. Все ощущения давят изнутри, и Тэхён еле молит в чужие губы. — Чонгу, блять, я хочу… Хочу прийти. — Хочешь прийти? — возвращает Чон, зачарованный, не понимая, что вообще говорит это, теряясь в безумном желании. — Да. Сейчас. Хочу. И хочу, чтобы ты на меня смотрел, — и это звучит так, как надо. Лучше всего, что можно было бы услышать в такой обстановке. Чонгук проводит большим пальцем по головке, снова собирая влагу, делая грубые быстрые движения у самого верха, входя глубоко, ощущая, как Тэхён сжимается. Они оба смотрят в зеркало. Друг на друга и сами на себя. Это лучшее зрелище в мире. Даже во сне не было так хорошо. Да чё пиздеть, во сне это не было даже на десятую так же хорошо. Чонгук чуть ссутулился, наклоняя их вперёд, находя более удобный угол, делая быстрые резкие движения, впиваясь зубами в плечо перед собой. — Вместе, — неразборчиво тянет, ускоряясь насколько хватает сил, — ещё немного, прошу потерпи, хочу вместе. — И только чужое «да, да, да», сливающиеся в один протяжный низкий гортанный звук, ласкающий тело и слух. Тэхён закрывает глаза, не в силах больше держать их открытыми, словно болезненно морщится, падая вперёд, снова упираясь ладонью в зеркало, второй ногтями впиваясь в предплечье Чонгука. Он замирает, скручиваемый судорожной агонией, и дёргается назад, насаживаясь сильнее, глубже, вздрагивая с каждой горячей волной удовольствия, что прокатывается по коже. Внутренности перекручивает. — Тэхён. Боже, Тэхён, — отчаянно причитает Чон. Он никогда не чувствовал ничего подобного. Никогда секс ещё не был вот таким. Огненным, живым, интенсивным, но чувственным и нежным, каким должен быть, каким его описывают в искусно написанных романах. — Тэхён, Тэхён, Тэхён, — он напрочь забывает как дышать, как обезумевший выдавая только одно имя, наконец-то, падая с этого обрыва, ощущая, как оргазм волной пробегает от затылка к пояснице, и обжигающим фейерверком разносится по уголкам тела. Это много. Больше, чем нужно. Для обоих. У Тэхёна ноги подкашиваются, колени подгибаются и он валится на пол, в последний момент подставляя руки. Тело совсем не слушается, грудь содрогается, а в ушах кровь шумит. Но это самая приятная в его жизни слабость. — Пиздец. После такого лучшим другом я тебя вряд ли смогу называть. В следующий раз буду фантазировать о чём-то более банальном — об отсосе, лёжа на мягкой кроватке, — Ким валится на бок, жалобно потирая поясницу и разминая онемевшие бёдра. — В следующий раз мы попробуем на твоём диване, если больше не будешь выёбываться, — Чонгук полминуты пытается прийти в себя, соображая, что только что произошло. Протяжно выдыхая, он наклоняется, подсовывая Тэхёну руки под колени, и снова рывком поднимает на руки. — Блять, ты чё делаешь? Постоянно теперь меня на руках таскать будешь? — он хочет брыкаться, не маленький тощий мальчик, которого можно просто так брать на руки, но он настолько обессилел, что решает не сопротивляться. — Если потребуется. Спокойнее, я просто отнесу тебя на кровать, — Чонгук валится вместе с Тэхёном на постель, стягивая с себя презерватив, завязывая его узлом, и кидая куда-то на пол. Похер. Утром разберётся с этим. Ну как утром, когда проснётся. Поспать им обоим надо. И желательно ещё часов двадцать. Тэхён переворачивается на бок, мельком облизывая высохшие от учащённого дыхания губы, поднимает руку, смахивая влажные прилипшие к вискам пряди с лица Чонгука и вяло улыбается, разглядывая снова ярко светящиеся любимые глаза. Они смягчились, перестали быть ошалелыми и дикими. — Ну получается… — смущённо кусает губы, окончательно приходя в себя. — Я нажрался, и, как трус, пьяный правда признался тебе в любви? — Нет. Я соврал и взял тебя на понт, с надеждой, что получится, — Чонгук дёргает бровями, всеми силами сдерживая ехидную улыбку. Притягивает Тэхёна ближе, обнимая мягко за талию. — Что? — Тэхён приподнимается на локте, заглядывая в чужое лицо, словно готовый накинуться с кулаками, хоть и не всерьез. — Шучу, — Чонгук давится смехом. — Да, получается так. — Ну… Тогда, наверное, я должен сказать это нормально. Чтобы официально, да? — он прочищает слегка горло, облизывается, двигается выше по постели, нависая сверху, упираясь одной рукой в подушку около головы Чонгука, а второй трепетно приподнимая чужой подбородок. Он никогда не был таким искренним. Никогда ранее не хотел этого так сильно. А потому смотрит в счастливые доверчивые глаза и шепчет. Потому что шёпотом интимнее и важнее. Только для двоих. — Я люблю тебя. — Да-а, — громко и счастливо тянет Чон, закатывая глаза, обеими руками обхватывая Тэхёна, припадая губами к его шее, переворачивая их обоих на бок, переплетая ноги, — хуёвый ты какой-то друг получается. — Ну извините, месье. Зато потрахаться со мной классно можно, — Тэхён самодовольно дёргает бровями, натягивая одеяло почти до самых ушей, а Чонгук снова заливисто смеётся. — Я тоже люблю тебя, придурок. — Кто из нас двоих ещё придуро… — голос тонет в поцелуе. Затяжном, нежном, сладком поцелуе, от которого Тэхён, наконец-то, всё-таки разлетается на праздничное конфетти.