шрамы, которые мы носим

Прежде, чем успевают высохнуть бессильные слезы на лице его матери, прежде, чем с брата его сходит вчерашний хмель, в час соловья сестра его приходит к нему. Лунная дева, серебряный свет. Садится на край постели, смотрит в его лицо — Эймонд отворачивается, чтобы она не видела раны и швов. — Тебе больно, — струится ее тихий шепот. Меньше, чем вопрос, больше, чем сожаление. Ему больно — и оттого ей больно — тоже, и она мается, и она страдает. — Не печалься, сестра, — размыкает он пересохшие губы. — Мейстер поднес мне макового молока. Я не чувствую боли. Он лжет и гадает, поверит ли она в эту ложь. Ее так легко обмануть — его наивную, чистую сестру, что обещана старшему брату, что еще не видела горя — но скоро познает его сполна. — Молоко унимает боль тела, — отвечает она рассеянно, — тебе больно вот здесь. Останется шрам. Здесь: прохлада ее ладони — напротив сердца, и ему хочется рассмеяться, и хочется плакать, и гнев наползает слепой горячей волной. Но он не плачет и не смеется, лишь накрывает ее ладонь своей — на один краткий миг, на один удар сердца. — Это пройдет. Хелейна… Ты можешь меня не касаться. Если не хочешь. Все хорошо. Она отнимает руку, его бледная, печальная, милосердная сестра. Замерший под лаской ее, он тихо вздыхает. Ищет прохлады и не находит — горит онемело лицо, кривятся в бессилии губы. — Тебе нужно поспать. Сон унесет тебя, точно отлив, и когда ты проснешься, будет уже новый день. Спи, Эймонд. Я не стану мешать. — Ты не можешь мне помешать. Останься, — просит он, не приученный никого просить, никогда. — Тогда я пригляжу за тобой. — Гляди в оба, — хрипло смеется Эймонд и смежает горящие веки. На зыбкой грани меж явью и сном чудится трепет ее касания — легче рассветных лучей, мягче морской воды. И она сидит у его постели остаток ночи и утро, и позже ее сменяет усталая матушка, а за ней — похмельный затихший Эйгон. Его король-отец в тот день не приходит.

***

Их свадьба — чернейший из дней, насмешка богов, мрачное торжество. Сестра — в черном, брат — в красном, и септон венчает их пред ликом людей и богов, и они приносят свои обеты, не глядя друг другу в лицо, и касаются губ губами, слепо прикрыв глаза. Эймонд смотрит — единственным своим глазом, — не отворачиваясь и не скрываясь. Будь он на братовом месте, и тогда не сомкнул бы век. В памяти бы сокрыл ее запрокинутое лицо. Надежду, что светилась на нем. Горечь, что таилась в тени. И все же надежды — светлой, робкой надежды, — было чуть больше, она сияла чуть ярче, и тогда он вознес безмолвно молитву, и просил за нее — будьте к ней милосердны, укройте ее и сжальтесь над ней. Осветите ей путь, тонкую зыбкую тропку сквозь безумие брата, жестокость мужа и безразличие их отца. И в груди, там, где она касалась, расплывается старая боль. Но боги к нему милосердны. К нему, не к ней. Брачная ночь, утро после — и Эйгон поднимает бесчетные кубки вина, славя начало своей новой жизни, и рука его — в свежей перевязи, а на бледной щеке Хелейны горит отпечаток его ладони. Матушка разочарованно поджимает губы, должно быть, решает, что Эйгон украл ее девичество прежде своих обетов и прикрыл общий их грех своей кровью. Ему — грех, ему — кара. Эймонд настигает брата в сплетении каменных коридоров, хватает за горло в тяжелой и душной ярости. — Не смей. — Не сметь?.. Я в праве своем, а ты? — Нет такого права, — шипит Эймонд ему в лицо, — чтобы ты мог обидеть ее, а я не узнал об этом. — Вот как, — Эйгон смотрит на него с новым интересом, со старой насмешкой. — Я украл твою детскую мечту, брат?.. Неужели… нет, не говори мне. Не сверкай своим грозным глазом. Только ответь — ты бы любил меня больше, не отними я ее? — Я никогда тебя не любил, — хрипит Эймонд, и лицо брата — застывший лед, что разбивает косая усмешка. — Так забирай. Мне она ни к чему — в стылой рыбине больше жизни, чем в ней. Смотри — я щедрее тебя. Я лучше, брат — не забывай об этом. И помни о клятвах, что мы принесли богам. Маменькин праведник, пускай они терзают тебя, пока будешь предаваться греху с чужой женой. Пускай мучают. А теперь — пошел прочь! И Эймонд уходит — тяжелым шагом, с прямой спиной, и нетрезвый хохот Эйгона гремит вслед.

***

Синее море, серые кручи скал и мелкая, обкатанная до скрипа галька. Эймонд выбирает плоский невзрачный камешек, пускает плясать по волнам — сестра, смотри! Хелейна не смотрит, она бродит по кромке волн, выискивая мелких прозрачных медуз и иссохших без воды морских звезд, чтобы вернуть их в море, домой. Где они рождены, где им будет привольно. Он бросает свой плащ на камни, вытягивает ноги и наблюдает, приложив ладонь ко лбу, щурясь на солнце. Вхагар дремлет поодаль, ломая линию горизонта изгибом хребта, Пламенная мечта сестры плывет в лазоревом небе. Он с ленивой тоской думает, что жизнь могла бы быть вот такой — тихим, покойным временем, что смоет следы тревоги с их лиц. Это простая мечта, дурацкая и ребячливая греза, но он позволяет ей воцариться внутри и огреть нехитрым теплом. Если бы только… Его извечное — если бы. Если бы не был болен и слаб отец, если бы матушку не терзали страхи, если бы Эйгон был ему добрым братом, если бы Хелейна… Она, будто услышав, опускается рядом — всегда по левую его руку, где он не может свободно и полно видеть ее, не повернув головы. Намокший подол шерстяного платья липнет к ногам, и она беспечно задирает юбки выше, почти обнажив колени. — Возьми, — сестра протягивает его перчатки, что он заставил ее надеть — Эймонд касается нежной молочной кожи, разглядывает ладони — не осталось ли ожогов от морских гадов, нет ли следов, — и она позволяет, не отнимает рук. — Это, — рассказывает Хелейна, — линия судьбы. А это — линия… линия брака. А здесь, вкруг венерина холма — линия жизни, видишь? Едва ли он видит. Лишь слепо очерчивает пальцами их сплетение, лишь глотает мутную горечь. — Разве ей не положено быть длиннее? — нахмурившись, наконец вопрошает Эймонд, и Хелейна хмурится тоже. — Дай мне свою ладонь, — просит. — О, взгляни, у тебя схоже! Ровно досюда, да?.. — И правда, — согласно кивает он, и Хелейна светлеет лицом. Это почти что больно — потому что он знает, что спросит дальше, что желает и боится спросить, о чем хочет знать — и не хочет. — Хелейна, — произносит он наконец, и слова жгут ему губы. — Расскажи о той ночи. Расскажи мне об Эйгоне. Он был… Я видел след у тебя на лице. — Почти сошел, — пожимает она плечами, не отпуская его руки. — Эйгон… Он… В один миг она будто пробуждается ото сна, упрямо встряхнув головой. Прежняя отстраненность отброшена, она склоняется ниже, и волосы пышным облаком скрывают ее пылающее лицо. — Он был пьян, — отвечает негромко. — Он не смог… и был зол на меня за это. Вот так. — Хелейна, — негромко зовет ее Эймонд, но она лишь качает головой, не поднимая глаз. — Он больше тебя не тронет. Я говорил с ним. Она взвивается в один миг, поднимает ладони к ушам, детским и беззащитным жестом. Пламенная мечта издает глухой рев в небесах, но Эймонд не сводит глаза с сестры. — Зачем тебе? Зачем ты так поступил, о, боги!.. Если он больше ко мне не придет — как же тогда… Когда же… Но я же видела! Эймонд тянется к ней, но замирает, не донеся ладони до ее дрогнувшего плеча. — Тише, пожалуйста, я… Хелейна!.. Я не хотел… Горячечный, исступленный шепот: — Я видела, брат! Ясно, как день, как вижу сейчас тебя, я… Она терзает пальцами пальцы — жест, что он видел когда-то у матери, женский, отчаянный крик немоты. — Что, что ты видела? Кусает губы. Дышит — сначала загнанно, затем все ровнее, покойнее. Вдруг — строгим, прохладным приказом: — Передай Эйгону, что я не сержусь. Пусть приходит, когда пожелает. Но пусть приходит — один. — Один?.. — о чем она говорит? — Сестра, я не понимаю. — Этого и не нужно. Просто, пожалуйста, передай. Эймонд глухо смеется — почти против воли. Ему не до смеха. Он желал, чтобы вышло иначе, чтобы они… Неважно. — Он едва ли захочет. Эйгон… он отдал тебя — мне. Словно ты причудливая вещица, или… Это просто нелепо. — Разве?.. — излом светлых бровей. Он не понимает. Несколько мгновений назад все между ними было так просто и ясно, прозрачный штиль, и вмиг — шторм ее глаз, пепел ее волос. Эймонд часто моргает, точно от яркого света. — Прости?.. — Он считает, что вправе. Но это неважно. То, что он думает на мой счет. Ее слова — точно камень. Прибрежный морской окатыш. Твердые, ровные слова — есть в них какой-то незримый вес. Эймонд пытается угадать, ступает наощупь: — Тебе все равно? — Нет… — подумав, тихо признает Хелейна. — Нет, кажется, нет. Просто это неважно. — Ну хорошо, — смягчается Эймонд. — Я передам. На краткий миг он жалеет, что не способен солгать ей. Как когда-то, уже давно, когда мысли его были размыты маковым молоком. Сестра сплетает тонкие пальцы, крутит на указательном золотое кольцо. Отвернувшись, глядя за горизонт, рассеянно спрашивает: — Эймонд, скажи… Это больно? Брачная ночь. — Нет, — отвечает, помедлив. — Не для мужчины, по крайней мере. — О. Больно ли?.. Эйгон бывает жесток, но все-таки он ее брат. Эймонд вспоминает веселый дом, лица женщин — под стать названию, под маской показного, хмельного веселья, и усталое равнодушие, что скрывалось за ним. Им, кажется, не было больно — но едва ли он способен рассказать об этом сестре. — Я передам, — повторяет Эймонд, — но и ты дай взамен обещание. — Это значит, у нас уговор? — уточняет Хелейна. — Можно сказать и так. Если Эйгон тебя обидит, — он почти говорит «когда» вместо «если», чувствуя застарелый гнев, — ты мне расскажешь об этом. — Я не желаю ябедничать, — морщится Хелейна. — И он меня не обидит. Она поднимается на ноги с легким усилием. Намокший подол ее платья в песке, волосы спутаны — нужно сказать ей, и себя привести в порядок, иначе они прибудут в замок точно два дикаря. — И все же — обещай мне, прошу. Я твой брат, я должен тебя защищать, — не отступает Эймонд. — Не от него, — роняет она. — Он твой король. Ты ему верен. — Я буду верен ему не раньше, чем он станет тебе верным мужем. И он еще не король. — Нет, — в ее голосе Эймонду чудится примесь сонного удивления, — не король. Мгновение она прислушивается, склонив к плечу голову, потом переводит на него светлый взгляд. — Король без трона, отец без детей, наследник без наследия. Поднимается ветер. Вернемся домой, Эймонд. Дедушка меня ждет, и мама станет ругаться. — Не станет. Ты теперь замужем, чего им еще?.. Впрочем, и меня будет ждать сир Кристон. Он обещал до ужина показать новый прием. — Māzigon! — велит Хелейна, и Пламенная мечта спускается к ней с небес. Белой рукой она любовно оглаживает ее чешую, быстрым движением взлетает в седло. Эймонд подходит ближе — драконица сестры узнает его запах, но все же ворчит, раздувая ноздри. Поодаль пробуждается ото сна Вхагар, медленно раскрывает глаза — кипучее зеленое золото, подернутое мутной перепонкой. Хелейна оправляет нижние юбки, смешливо отталкивая его руку носком сапога, когда он легким хлопком ладони помогает нашарить стремя. Глядит — снизу вверх, с высоты драконьей спины, и волосы пылают короной вкруг ее головы — золото и серебро. — Īlva ūndegon! — смеется она, и Эймонд кивает в ответ, запрокинув лицо. Драконица поднимается в небо, унося свою всадницу — выше и выше, к белому солнцу. Когда он седлает Вхагар, чтобы нагнать ее, то все еще улыбается.

***

Улыбка — нечастая гостья на строгом его лице. Чаще он усмехается, почти никогда — смеется. Нервическое веселье Эйгона ему претит. Он желает иначе: быть холодом и остротой клинка, верным семье и долгу. Быть всем, чем не является брат, но что от него ожидают — трагическая ошибка, о которой Эйгон не устает напоминать. Давление, что брата сломило, Эймонд выносит, горделиво расправив плечи. Не ломается, не крошится, лишь позволяет судьбе себя закалить — так должен поступать мужчина и воин. Нет, он не сломлен. Искалеченный, он говорит себе — ты не калека. Но увечье, что ему нанесли, не излечить простыми словами, он помнит о нем — оно напоминает о себе — с момента, когда он просыпается и до мига, когда засыпает. Он помнит — даже во сне. И он тренируется — больше, чем кто-либо другой, до холодного пота, до изнеможения. Но этого недостаточно. Тренировки не могут вернуть того, что у него забрали. Он привык к слепой зоне, к тянущему ощущению в глазнице, когда мейстер помещает в нее сапфир — камень холодный, он тяжелее глазного яблока. Он приучил себя к повязке, к шепоткам за спиной, к жалостливым взглядам матушки. Он привык или почти привык ко всему, кроме утраты ощущения глубины. В боевых спаррингах это помеха — и Эймонд допускает ошибки. Одна из них может стоить ему жизни. Или второго глаза — размышляя об этом, он внутренне содрогается. Пожизненная темнота. Есть ли на свете наказание горше?.. Наверное, есть, боги причудливы и жестоки. Теперь он знает — они не щадят и детей. В день, когда Эймонд устрашился полной потери зрения, он пришел к сиру Кристону. Убедил его сменить тренировочное оружие на боевое. Тот молчаливо выслушал, а потом похлопал его по плечу, и на лице его расцвела гордость. Сир Кристон долгими уговорами заставил его облачиться в броню — и это спасло ему жизнь в тот день и спасало долгое время спустя. Теперь он не носит брони. Он не сумел приучить себя не бояться, ибо дракон не ведает страха, — но научился идти на свой страх. Терпеть свою боль — без жалоб, без трепета, без пелены, что дарует маковое молоко. Он видит отца, короля, взятого в плен болями и болезнью, наблюдает его бессилие, что ширится и растет с каждым днем. Жалость и отвращение попеременно терзают сердце, и он больше не смотрит, и не приходит к нему в покои, и не читает вслух у его постели. Отец проиграл свою битву. Однажды, прочитав трактат Цитадели о ядах, Эймонд решает принимать самые известные из них в малых дозах — уверяли, что человек, перенеся отравление, против яда же укрепится — если, конечно, не скончается прежде. Идея показалась ему заманчивой, а кроме того, изящной — остановила лишь необходимость обратиться за ядами к мейстеру, или, хуже того, Ларису Стронгу, мастеру над шептунами. Впрочем, вскоре он прочел и о таких ядах, что смертоносны в любой дозе и форме. В этом была какая-то высокая, поэтическая справедливость — убить можно любого. Неизбежность, почти столь же прекрасная, как мрачная красота драконьего пламени.

***

После ужина, в час летучей мыши, он сидит с матушкой у камина. Им подают вино с перцем и медом, а затем оставляют одних. Эймонд не любит вина — дурной пример Эйгона — но пьет, чтобы ни на одном пиру хмель не застал врасплох. Матушка, отложив с колен книгу, обращается с наставлением. — Тебе не следовало улетать с сестрой так надолго. — Мы были у скал. Не слышали колокола, — объясняет Эймонд, развернувшись на ее голос. Прежде она посетила отца — Эймонд читает тень скорби и жалости в ее красивом усталом лице. — Вам не стоит прогуливаться, — она запинается, словно подбирая верное слово, а затем, приговором: — наедине. — Предлагаете сажать ее септу в седло?.. — он заставляет себя отставить кубок с вином, а кровь — усмириться в жилах. — Простите мне. Я хотел сказать, мы оба — драконьи всадники. Хелейне ничто не угрожает, пока подле нас Пламенная мечта и Вхагар. Думаю, это вполне безопасно. — Для ее безопасности нет угрозы. Но не для ее репутации. — Матушка… — Могут пойти разговоры, Эймонд, — она непреклонна, но смягчается, взглянув ему в лицо. — Знаю, вы не поступите дурно. Но я — ваша мать, а значит, мое слово стоит немного. — Это не так, — возражает Эймонд, но королева обрывает его взмахом зеленого рукава. — Слухи стоят дороже истины, а возрастают быстрее сорной травы. Так не давай им повода зародиться. Он долго молчит, глядя в огонь. А когда размыкает губы, голос его вибрирует скрытой злобой. — Порой слухи и истина — одно и то же. Порой за это никто не несет уплаты. Порой… — Довольно! — она склоняется ближе, и пламя играет медью в ее волосах. — Эймонд… — Как пожелаете, матушка. Если вам будет угодно запереть сестру в башне, чтобы она производила на свет Эйгоновых наследников — ваше право. Но едва ли такая жизнь ее осчастливит. Королева-мать бледнеет лицом, и Эймонд отводит взгляд. — Если ты полагаешь, что счастье единственной дочери мне безразлично, то ошибаешься. Все, чего я прошу — быть осмотрительнее, и только! Благоразумнее. «Если бы счастье Хелейны вас волновало, вы бы не позволили этой свадьбе свершиться». Эймонд сжимает зубы. Это правда. Истина, но неполная. Правда так же и то, что брату нужны наследники — истые Таргариены, кровь от крови дракона, наследие Старой Валирии. Светлоглазые и среброволосые дочери и сыны, что оседлают своих драконов, когда придет срок. Он напоминает себе об этом — пугающе часто. — Мы не станем поступать безрассудно. Я не стану, матушка. Даю вам слово. Она ищет в его лице, и Эймонд встречает ее встревоженный взгляд — покойно и прямо. Он тверд, и она уступает. — Ну хорошо. Доброй ночи, Эймонд. Он остается один. Ночь плещется за резными решетками, дышит прохладой. Во тьме он долго ворочается, не в силах заснуть, а когда засыпает, ему снится Хелейна. Они летят по лазоревой степи неба, разгоняя белые облака. Пламенная мечта — над Вхагар, в вышине, и смех Хелейны осыпается с небес звездами. Но он правит все выше и выше, пока не равняется с ней — а потом, распаленный, не знает предела. Только в безмолвии смотрит, как на ее дракона — крохотного с этих высоких небес — наползает крылатая чернота Вхагар, и в тени ее угасает свет. Но это всего лишь сон.