шрамы, которые мы носим

Он мог бы усадить сестру на Вхагар, вперед себя, и унести — за Узкое море, за широкие степи, за высокие горы. Так далеко на юг, пока в мире не останется более ничего, кроме белого жара и горькой воды, никого, кроме них самих. Он мог бы прийти к ней в покои, пробраться во чреве изрытой ходами твердыни Мейгора, неузнанный ночной гость. Он мог бы войти в ее сны, срывать поцелуи с ее бледных губ и греться в шелковом пламени ее белых волос. Он мог бы, но верен данному слову. Приносит ей скромные дары — бирюзовое ожерелье и золотые чеканные серьги, дутые сосуды цветного стекла и мутные зеркала, оправленные серебром. Дарует в руки ее под сумрачным взглядом септы, что поджимает сварливо губы, под прозрачным взглядом сестры. Улыбка цветет на ее губах, и на лицо возвращаются краски — розовый отблеск румянца. — Ты слишком добр ко мне, — смеется Хелейна, прикладывая серьги к ушам. Смеется, расправляя на груди крученую нитку бус, пока он терпеливо, покорно держит зеркало обращенным к свету ее лица. Ее так легко радовать — она, как и он, как и старший их брат, голодна до любви и до ласки, и не может напиться полно и вдоволь. Эймонд воображает себе, будто он, а не Эйгон, теперь ее принц, и она улыбается — только ему, смеется — лишь вместе с ним, живет и светится — подле него. Ловкие сети, что играючи набросил на него Эйгон, постижимы не сразу. В какой миг его пьяница-брат вышел правым? Как он угадал, какой обернется мукой — видеть ее и не мочь, не посметь коснуться?.. Эйгон следит за ними, глядит поверх винных кубков, смеется, приметив их взгляды. Он празднует свое торжество, забавляется, грея унизанные перстнями белые пальцы над темным огнем, что пылает в груди у Эймонда. Он и прежде смеялся, но Эймонд добыл своего дракона, и брат перестал. Теперь, когда Эймонд не смеет добиться сестры, Эйгону весело — снова. — Нельзя получить всего, братец, — шепчет он, подливая себе вина, пока Эймонд пытается воспламенить его взглядом. — Даже тебе. Нельзя получить всего. Он гуляет с сестрой пышным садом, чеканит шаг, замирая, когда она опускается на колени, приметив в траве слюдяной блеск жучиного панциря. Септа следует за ними тенью. — Зачем они тебе?.. — ему и впрямь любопытно. Детская, давняя ее причуда и интерес — отчего? — Неужели совсем не боишься? Недавно служанки подняли крик, увидев на кухне мышь. Визг стоял до небес. — Может, им стоит бояться нас, — отвечает Хелейна. — Я бы могла его раздавить, — задумчиво говорит она и моргает, встретив его пытливый взгляд. — Но я не стану. Я бы могла перенести этого жука за много лиг отсюда. Или даже, — она улыбается, стыло и холодно, — прокатить на драконе. — Забавная мысль, — усмехается Эймонд. — Жук на драконе. — Что мы для них? Боги? Жестокий рок? — мгновение она держит жука на руке, переставляя ладони — так, что пути, по которому тот ползет, нет конца. — Я не хочу быть жестокой. Мне интересно, но я не хочу забавляться, как делают это боги. — Боги милосердны, принцесса, — убежденным тоном вступает септа. — Они жестоки лишь к тем, кто и сам жесток. Эймонд сжимает губы. Разворачивается — всем собой, и септа невольно делает шаг назад. Поднимает голову в сером уборе, смотрит в него — в единственный его глаз. — Боги посылают нам испытания, — морщинистые руки ее подрагивают, но голос тверд. — И награждают достойных. Он награжден драконом. Огонь за око. Пламя за кровь. Но отчего-то такую цену больше не уплатил никто. — Мило, — наконец изрекает Эймонд. Подает сестре руку, не повернув головы. Вот и все, что дозволено — краткая тень касания сквозь кожу его перчатки. Вот и все.

***

Но сестра касается его первой. Трогает за рукав, — смотри, стрекоза! — опирается на плечо, вернувшись к столу, ищет его руки, поднимаясь по лестницам Красного замка. Случайные, нечаянные прикосновения, какими они обменивались и прежде, и они не значили ничего, — но прежде она лишь благодарно улыбалась ему, а теперь опускает глаза. Теперь они значат — все, и тень ее светлых ресниц на щеках дрожит и трепещет. Он помнит, что прежде в нее был влюблен. Неловко, немного наивно, совершенно по-детски — уже оттого, что в своем отстраненье от мира она не наносила ему ни ран, ни обид. Он любил ее как любят того, кто добр, когда все вокруг насмешливы или злы. Она никогда не смеялась над ним, и он отвечал ей тем же, и полагал это за любовь. Что он знал тогда о любви, этот мальчик? Он не знал ничего. Он не знал, не видел ее — глядел в оба, но все же — не видел. Теперь он оставшимся глазом глядит за двоих, и это, кажется, справедливо, раз Эйгон почти на нее не смотрит. Он смотрит и видит: она добра и она светла, но есть в ней и тень, ломкая, острая тень, наплывающая на лицо. Той грешной земли, на которой он стоит твердо, и по какой Эйгон едва ли не ползает, она почти не касается — плывет сквозь сонное марево, спящая наяву. И все же она — всех живее, и под кожей в голубоватых венах ее разлит не драконий огонь, но свет. Он видит, он слышит: шорох шелковых юбок, шелест страниц, ее легкий, танцующий шаг, перезвон сережек, что он дарил, неясный смазанный шепот, когда она не желает молчать, но не стремится, чтобы ее услышали. Как поднимается и опадает ее ровный округлый вздох. Он мог бы сидеть так часами: треск дров в камине, щелканье деревянных четок, перебираемых септой, и, когда игла ей послушна, вздохи сестры, полные тихой радости — до краев. Он слышит, он говорит: читает ей вслух обо всем, что она ни попросит. Про Рейну, первую всадницу Пламенной Мечты, что улетела от мужа, жестокого короля Мейгора, забрав дочь и меч валирийской стали, и поддержала притязания брата на трон. Про ее брата Джейхериса и его Алисанну — как они убежали вместе, как пошли против воли семьи и церкви, и обвенчались на Драконьем камне. Король-миротворец и его добрая королева, брат и сестра, кровь от крови дракона. Боги даровали им тринадцать детей и полвека правления и процветания. Он читает об Эйере, всаднице Балериона, что унес ее за пол-мира, к руинам Старой Валирии, и об ужасе ее гибели. Тайный побег, свободный полет, брак по любви — он читает о них по ее просьбе, и даже септе нечего им возразить. Такова история их общего рода и дома. Кровь и огонь. Эймонд гадает, отчего она выбирает именно эти истории — снова и снова, по беспрестанному кругу, отчего слушает его голос, отложив шитье и прикрыв глаза, в забытьи — лишь иногда опаляя взглядом из-под прямых ресниц. Догадка слишком светла, слишком темна, слишком несбыточна — он не уверен, что это не сон, что пламень Хелейны ему не грезится. Она и прежде была тепла к нему, но тогда он не видел в ее лице всего, что видит теперь — голодной, обнаженной тоски. Прежде в ней не было этого трепета перед ним, и сам он от одного ее вида не содрогался в сердце своем. Но то было прежде. Их не оставляют одних — ни на день, ни на час, ни на миг. Никогда наедине, сквозь пространство меж ними они говорят без слов, и кажется, если в одно мгновение опустеет весь Красный замок — от девочки-служки на кухне до их драконовластного короля-отца — они не заметят, поглощенные общей на двоих тишиной.

***

Хелейна приходит взглянуть, как он тренируется, в сопровождении септы и рыцаря Белой гвардии. Должно быть, это сир Аррик — его брат-близнец, сир Эррик, приставлен к Эйгону, и только богам известно, какими злачными закоулками Блошиного Конца тот вынужден следовать за принцем Эйгоном по ночам. Эймонд оправляет рукава и повязку, а затем обнажает меч — но прежде, чем ему удается сделать хоть выпад, сир Кристон жестом прерывает его. — Мой принц, — склоняет он голову. — Я ожидал вас позже. — Но вот он я, — доносится голос Эйгона, — вот он я. Эймонд бросает короткий взгляд на галерею. Надо думать, то был сир Эррик, и Эйгон оставил его наверху и спустился один, желая скрестить мечи. На Хелейну он старается не смотреть. — Принесите принцу броню, — велит сир Кристон. Эймонд переводит взгляд на брата. Тот коротко усмехается в ответ. — Ты без брони, — замечает Эйгон. Он обращается к Эймонду, словно они одни. — А значит, и я не стану искать преимуществ. — Как благородно с твоей стороны, — ухмыляется Эймонд в ответ, принимая стойку. — Начнем. — Уступаю тебе, брат. Второму сыну — первый удар. Он колеблется лишь мгновение. Стремительный острый выпад, и следом — сталь грохочет о сталь так громко, что плывет в голове. Он наступает — не смиряя ударов, не сбиваясь со взятого ритма, неумолимый и яростный. Он хочет увидеть страх. Серией быстрых атак он вынуждает Эйгона занять оборону, и в нем нет пощады. Он обрушивает на брата свой гнев, старый и новый — за детство, издевки, за Розовый ужас, за то, что он — первенец — отвергает все, чего Эймонд желал себе и чем грезил. Чего желает — и не смеет заполучить. Он хочет увидеть кровь. В нем нет милосердия, только обида — такая злая, что он почти слепнет, — и когда Эйгон делает ложный выпад, он не успевает сменить положения рук. Клинок Эйгона плашмя бьет его в локтевой сустав — разряд белой боли проносится по руке к позвоночнику, и Эймонд роняет меч. Он роняет меч, но — хватается за кинжал. Быстрее, чем мысль, острее, чем гнев. Эйгон заходится дурным хохотом, и кровь Эймонда вторит ему вскипающим в жилах жестоким весельем. В следующий миг все уже кончено — сир Кристон воздвигает себя меж ними, и кинжал Эймонда, пущенный в цель, со звоном падает о его латы. — Довольно! — гремит его голос, и Эймонд делает шаг назад. — Мы еще даже не начали, — удушливо цедит Эймонд, но тот непреклонен. — Нет, мой принц, вы закончили. На этом — все. Вдохи и выдохи с хрипом проходят сквозь узкое горло. Эймонд покорно уходит в сторону — смотрит на брата, и Эйгон корчит гримасу. — Послушный мальчик, — улыбка его холодна, но лицо пошло красными пятнами. — Достойная оборона, принц Эйгон. И верная стойка, вы умело учли разницу в росте, — тон сира Кристона вежлив и ровен, словно все это было не более, чем игрой. — Принц Эймонд, вам изменила выдержка и оттого вы открылись удару, но быстро вооружились снова. Хорошая реакция. Кинжал, что мог бы вонзиться в грудь, не будь та сокрыта доспехами Белой гвардии, он не удостаивает и словом. Мальчик-оруженосец опасливо подает Эймонду меч, и он вкладывает клинок в ножны. Подбирает кинжал с каменных плит, убирает за пояс. Медлит — а потом, в один миг решившись, обращает взгляд к галерее. Но среди собравшихся слуг и придворных нет тонкого силуэта Хелейны, и он прикрывает веки. — До встречи, братец, — Эйгон, дурачась, отвешивает церемонный поклон, приложив ладонь к сердцу. И — уже не ему: — Сир Эррик, ступайте. Найдите мне виночерпия. Сестра… В один удар сердца: она — подле Эйгона, строгая, бледная. Пока он искал, сестра успела спуститься к ним со своей высоты. Из рукава Хелейна вытягивает платок — он помнит вечер, когда она его вышивала, — и касается лица Эйгона. Касается брата, касается мужа, своего принца — и не касается. Их разделяет лишь тонкий шелк. Она утирает испарину с его лба, и Эйгон ей позволяет — не глядя, прикрыв глаза. Наслаждается? Терпит?.. Эймонд отводит взгляд.

***

Ужин проходит в молчании. Их король-отец привычно отсутствует за столом, Хелейна подчеркнуто не глядит в его сторону, а Эйгон куда чаще поднимает кубок, чем вилку. Сир Кристон — застывшая фигура подле дверей, и Эймонд гадает, поведал ли он о случившемся матушке. Он ей предан — на вкус Эймонда, предан сверх меры, — но прежде умел держать их детские секреты, победы и поражения, и братские склоки в тайне. — Эйгон, — отложив приборы, матушка обращается к брату, и тот поднимает брови. — И снова — Эйгон!.. Завидное постоянство, — бормочет он под ее взглядом, возведя глаза к каменным сводам. — Что вам угодно? В его тоне — доля усталой насмешки, и их мать прикрывает глаза на один долгий миг. Хелейна сутулит плечи — в печальной попытке уменьшиться, а лучше — исчезнуть. Эймонд бросает на сира Кристона укоризненный взгляд. — Мне угодно, — отчетливо произносит их королева-мать, — чтобы ты не устраивал подобных сцен впредь. Вы братья и делите одну кровь, и вам не пристало… — Не пристало сражаться друг с другом? — продолжает Эйгон. — Отчего нет?.. Это был честный бой, не так ли, брат? — Едва ли бой, — неохотно откликается Эймонд. — Я лишь пытался отлупить тебя для острастки, и только. — Эймонд!.. — ахает матушка. — Прекратите, прошу вас обоих! Принесите друг другу искренние извинения — и забудем об этом. Ну же!.. Мгновение они смотрят друг на друга — остро и полновесно, и Эймонд покоряется первым. — Прости мне, — произносит он после краткого вздоха. — Я не должен был принимать бой. Мой долг — сражаться подле, но не против тебя. На губах Эйгона играет улыбка самодовольства, и Эймонд сухо роняет: — Мне не стоило впадать в гнев, но я увидел твое лицо. Эйгон салютует ему кубком вина, сквозь тягостный вздох матери и шелест платья Хелейны. — Что же, и ты прости. Видят боги, я люблю тебя — столь же сильно, сколь любишь меня и ты, братец. А впрочем, едва ли — ведь всем известно, что мое жалкое сердце величиной с воробьиное. Боюсь, оно не способно вместить… — Эйгон… — тихо просит Хелейна, и на удивление тот уступает. — Благо, боги обделили меня только в этом, — смеется он напоследок. — Воистину мудро! — Мы все еще за столом, — недовольно напоминает матушка. — И правда. За ваше здравие, — соглашается Эйгон, осушая кубок до дна. — Чудесный выдался вечер!.. Надеюсь, он не станет традицией. Он поднимается из-за стола, против правил приличия опередив королеву-мать. — Зайди ко мне позже, — велит ему матушка, провожая утомленным взглядом. Забывшись, она растирает виски — миг уязвимости, — а потом возвращается к трапезе. Им подливают вина, и Эймонд молчаливо пьет, не чувствуя вкуса. Хелейна — напротив, и впервые за весь долгий день он чувствует, что она обратила к нему нежный овал своего лица. Ее глаза говорят с ним без слов. Она словно просит прощения, но Эймонд не понимает, за что. Это он должен каяться, не она. — Если позволите, — негромко произносит она, и, дождавшись ответного кивка матери, ускользает из зала, за Эйгоном вслед. Гнев, чернее и ярче, чем он когда-либо помнил, настигает его и душит. Нет, то не гнев — гнев можно утишить молитвами или же кровью, но у этой темной волны нет имени, но есть зубы. И видят боги, они ядовиты. Ревность, замедленно вспоминает он. Вот, что это такое. Прежде он полагал, будто знает ее наизусть. — Почему он, матушка?.. — Ему подвластен лишь тон, но не сам вопрос, и слова рвутся с губ быстрее, чем он успевает набросить на горло удавку молчания. — Почему Эйгон? «Почему — не я?» Мгновение она хмурится, и он ожидает услышать привычное — таковы традиции дома Таргариен; Эйгону необходимы наследники, а Хелейна — драконья всадница, и нельзя укреплять другой дом подобным союзом, стоит только взглянуть на Почти-королеву-Рейнис… Но она смотрит в него — сквозь него, — а затем отвечает: — Потому что Хелейна добра. Она любит твоего брата — кто еще мог бы?.. — А он? — лишь усилием воли Эймонду удается сохранить лицо и голос бесстрастными. — Он полюбит, когда примет свой долг, — произносит его королева-мать, и не отводит печальных глаз. — Как пришлось сделать мне.