шрамы, которые мы носим

Приходит к сестре лишь в полуденный час. Прошлый вечер потерян — ни сказаний, ни взглядов, ни тишины, одна только едкая ревность, что сокрушает ребра и давит на горло. Бессонная ночь, вязкое утро, долгая тренировка. Гонит прочь все, что зудит и ноет. Внутри гулко и ломко, и рука его, обхватившая меч, борется с крупной дрожью. Он изгоняет трепет, отмахивается от волнений, отстраняет гнев, точно снимает с себя паутину. Утро свежее и прохладное, и с каждым ударом жар, что хрипит в крови, слабеет и утихает. Он приходит к сестре: белое солнце в зените, короткая тень под его резким шагом скачет по каменным плитам. Она не одна: в покоях ее — матушка и великий мейстер. Эймонд приветствует их кивком головы. — Сестра?.. У арки, ведущей к ее постели — ширма светлого шелка. Он обращает взгляд к мейстеру. Отчего он здесь? Мейстер Орвиль вполголоса говорит с матушкой, и Эймонд охвачен дурным предчувствием. Что, если матушка пожелала проверить, верно ли Эйгон исполняет свой долг?.. Седьмое пекло. Он следит за ними краем глаза, пытается разобрать, о чем речь. — Минули лунные дни… Быть может, боги одарят принцессу на следующей… Иным парам требуется чуть больше… — Я желал освежиться прогулкой, — возвысив голос, торопливо произносит Эймонд, обернувшись к ширме. — До обеда. В садах, или, может, посетить Драконье логово… Спиной он чувствует пытливый взгляд матери, но запрещает себе оглянуться. — Прогулка?.. Звучит чудесно, — с запинкой выдыхает Хелейна. Незримая, лишь платье шелестит шелком, лишь служанка тихо просит ее забрать волосы, чтоб затянуть шнуровку. — Ao sȳz issi? — отстраненно, словно они говорят о погоде. — Iksan sȳz rytsār isse, — в тон ему отвечает сестра. — Дай мне минуту. — Я подожду у дверей, — кивает Эймонд. — Великий мейстер. Матушка… быть может, составите нам компанию?.. Королева-мать в раздумии склоняет убранную сложной прической голову, сплетает пальцы. — Едва ли, — наконец решает она. — Боюсь, моего времени требуют дела государства. Возьмите с собой септу. — Ну разумеется, — внутренне морщится Эймонд. Матушка отводит глаза, словно утратив к ним интерес, но лицо ее — он видит и хмурится, — лицо ее задумчиво. — Благодарю вас — мейстеру, — и не смею задерживать. Великий мейстер отвечает королеве поклоном, и цепь его заходится перезвоном. Бронза, железо, медь. Таинства Цитадели, что открываются лишь самым пытливым и упорным умам. Впервые в жизни болезни отца вызывают в Эймонде вспышку благодарности с примесью острого стыда. Мейстеру Орвилю довольно забот и есть, чем занять свой разум — если боги милостивы, он не станет задаваться вопросами. Разумеется, сомнения рано или поздно возникнут. Но сегодня боги на их стороне. И время еще не вышло.

***

Септа остается ждать наверху, обмахиваясь платком. В Драконьем логове темно и жарко. Песок скрипит под подошвами, и смотрители расступаются перед ними. Тянет кровью и гарью, и драконьим пометом. Хелейна за рукав тянет его вниз, вниз — пологим уклоном к пещере, где Пламенная Мечта. Он ждет у решеток, слушая клокотанье драконицы и журчание высокого валирийского, на каком обращается к ней сестра. Успокаивает и утешает, и тон ее нежен, почти любовен. Ее голос, обращенный к нему, порой звучит так же. Он ждет поодаль, то и дело опаляемый тяжелым драконьим выдохом, что гонит песок — тот бьется о высокие голенища сапог с шелестом прилива. Не смеет подходить ближе — ибо драконы ревнивы и своенравны. Под стать своим всадникам. — Однажды я спускался к ней, — говорит Эймонд, пока они возвращаются. — Один, без тебя. Едва меня не спалила, — смеется он вполголоса, и краткий смешок сестры звенит серебром. — Глупо с твоей стороны. Но смело, — признает она. — Значит, я смел и глуп? — хмыкает Эймонд. — Не очень-то лестно, сестрица. — Ты ожидаешь лести? — в пламени факелов лицо ее дышит улыбкой, веки полуприкрыты, над верхней губой и на висках — блеск испарины. — Что ж, тогда я отвечу — иногда смелость и глупость — одно и то же. Ночь, когда ты лишился глаза и оседлал Вхагар… Ночь, которая сделала его тем, кто он есть — вернее, чем любая из ночей в его жизни. — Когда меня лишили глаза, — зло поправляет Эймонд. Когда король-отец его отвернулся, а сестра, чей сын держал нож — старшая, кровная, безжалостная сестра, наследница трона — холодным голосом велела его допросить. Он прикрывает веки, стиснув пальцы в кулак. Не желая посвящать им мысли и предаваться гневу — сейчас, в тот редкий миг, когда он и Хелейна — наедине. — Ты чувствовал страх?.. — задумчиво вопрошает Хелейна. — Когда решился? — Нет, — подумав, откликается Эймонд. — Лишь ярость и злость. Они гнали меня, и я позабыл о страхе. А когда мы взлетели… Все словно осталось внизу. А ты?.. — Я испугалась, увидев твое лицо, — она опускает взгляд, сплетает руки подле груди. Вдруг смотрит — словно через повязку, в его сапфировый глаз. — Увидев цену, что ты уплатил богам. — Не уплатил, — жестко бросает Эймонд. — Лишь взял взаймы. — Эймонд… Он не желает обнажать свои раны. Не здесь. Не сейчас. Не при ней — она всегда умела его смягчить, и он избегает. Вместо этого отвечает на выпад — выпадом, так, как привык и научен: — Отчего ты выбирала те книги? Почему — их? Чего ты хочешь, Хелейна?.. Она отвечает — без раздумий или сомнений, ровно, будто читает начертанное: — Исполнить, что должно. — Долг, — кривится Эймонд. Остановившись, он трогает ее локоть — сквозь шелк и отчаяние. — Мы у него в плену. Я… я понимаю. Знаю, от тебя ждут наследников. От тебя многого — ждут. Но что станешь ты делать?.. Что говорит тебе сердце? — Сердце… — она кусает бледные губы, и они наливаются розовым. Кровью и пламенем, и он пылает. — Боюсь, сердце мое куда бесстрашнее меня самой. — Мне страшно — тоже, — шепчет Эймонд, склоняясь ближе, не сводя взгляда с ее растрескавшихся губ. — Я давно понял — куда вернее идти на свой страх, чем бежать его. Но я не смею. Воздух меж ними — сухой жар, липнущий к влажной коже. Хмельной и тяжелый — и он, не перенеся этого жара и веса, отступает. Сквозь горечь и сожаление, сквозь усилие, но — отступает. Долг, брачные клятвы, его обещания — они давят и холодят, что цепи. Они — несвободны. Не были и не будут. — Быть может, — она глядит — с вызовом, вздернув подбородок, и золотые серьги пляшут, бросая блики на нежность ее лица, — посмею я.

***

Ночной полет на Вхагар его отрезвляет. Эймонд отпускает стражу, желая остаться один. Быть может, терзать себя — или очистить молитвой. Он снова собран и холоден, снова властен над голосом крови и сердца. Это длится недолго. Сестра ждет в покоях его. Темная, замирает в проеме окна, трогает тихими пальцами, что лишены колец, тонкую завесь беленого льна. Светлые косы не венчают ее прическу — так и стоит, простоволосая, неопоясанная. Он замирает — тоже. Один удар сердца — и по крови несется всполох. — Что ты… Кто тебя видел? — он шарит по темной полке, узкой и полупустой, и наконец зажигает свечу. — Никто, — хрупко шепчет сестра. — Есть ход, что ведет… Никто не видел, — тверже повторяет она, — и я не видела никого. Что-то в ее голосе тревожит и ранит. Эймонд подходит ближе в ночной тишине, подносит свечу. — Ты плакала, — замечает он, протянув руку, но пальцы касаются пустоты. — Отчего?.. — Дурной сон, — кривится ее лицо, — что боги мне посылают. Я не хочу об этом. — Это всего лишь сон, — вполголоса говорит Эймонд. — Бывает, мне тоже снятся. Но ее сны — иные, он помнит. Как у Дейенис, как у отца. Страшные сны, тревожные сны. Видения рока. — Ты дрожишь. Я тебя провожу, уже поздно. — Я бы хотела остаться. Зажги огонь, — не повернув головы, велит Хелейна. — Хелейна… — вздыхает Эймонд. — Нам обоим не следует… Ты же знаешь. — Зажги. Мне нужно тебе сказать. А потом, если ты пожелаешь — я уйду. Он поступает, как она просит. Никогда не делал иначе. Тем тяжелее — держать эту стену сейчас. Отступать, когда она делает шаг навстречу. — Мы танцуем причудливый танец, знаешь?.. — роняет Эймонд, склонившись над провалом камина, пачкая колени и руки в стылой золе. — Думала, ты не умеешь. — Танцевать? Разве только с мечом, — хмыкает Эймонд. Пламя занимается под его пальцами, обливает жаром. — Подожди, брошу что-нибудь. Пол холодный. Он омывает руки, садится подле огня. Хелейна подходит ближе, опускается на покрывало, и темный шелк ее платья струится вокруг. Нет, не платья — света довольно теперь, и он видит — плащ темного шелка, трехглавых драконов, багряных на черном. Свадебный плащ, каким Эйгон накрыл ее узкие плечи, прежде чем скрепить их обеты слепым поцелуем. Ибо любовь — слепа. Он опускает взгляд. Свадебный плащ, кровь и огонь, и колокол в гавани пробил час призраков. Она — в покоях его, против запретов и правил. Ни пояса, ни колец, ни плетеных кос. Эймонд глотает сухость, и лицо его пылает огнем. — Под плащом… — хрипло и низко начинает он, и Хелейна молча кивает в ответ. — Я не могу, сестра. Вы принесли обеты. Пожалуйста, — молит он, сам не зная, о чем. О прощении? О прощании? — Я желал бы… Желаю. Но — не могу. — Взгляни на меня, — мягко просит Хелейна. Ее лицо — ровные воды. Непроницаемы и тихи. Что она видит в нем?.. — Нет, Эймонд, — велит она ломким шепотом, — не так. Сними ее. Отвернувшись, он молчаливо стягивает повязку. Его руки почти не дрожат. Почти. Только — теснит в груди, только — сердце заходится и частит. — Так краше?.. — горько змеится его усмешка, но сестра не смеется. — Почему — сапфир? — Почему бы и нет?.. Он красив, — мгновение он медлит, и слова застывают на губах, но он роняет признание, не в силах его утаить. — Как и ты. — По-твоему, я красива? Он не умеет объяснить. Дать имя той власти, что она имеет над ним. Каково это — ощущать ее молчаливое присутствие, всегда по левую руку, в одном шаге от обладания. В двух шагах от обрыва. — Ты светла, — наконец произносит Эймонд. — Это выше любой красоты. Зачем тебе?.. — Могу я?.. — робкой просьбой, и ее ладонь — напротив лица. Мечтает содеять прикосновение. Он дышит — сбито и глубоко, и смежает веки, подавшись ближе. Прохлада и ласка ее руки: она гладит скулы и бровь, обводя старый, бугристый шрам. Невесомо и осторожно. — Сквозь камень все видится синим, — шепчет Хелейна. — Иногда ты глядишь сквозь него — мой младший, бесстрашный брат — и тогда лицо твое… Лицо твое делается иным. Хищным и острым. И голос твой — голос гнева. Ее лицо близко, так близко — и так далеко. Тонкая дымка сквозь перекрестье его ресниц. — Я бываю гневен и зол, сестра, твоя правда. Но к тебе — никогда. Обещаю. Она долго молчит, так долго, что он ждет, будто снова ударит колокол. Рябь идет по ее лицу, а сойдя — оставляет печаль. — Твои обиды — что цепи… Они утянут на самое дно. Скажи, Эймонд… Что бы ты выбрал? Она отнимает ладонь, и он тянется за ней вслед — один долгий миг, пока не вспоминает — кто они. Где они. Цепи, что оба носят. — Есть два горя, — шепчет его сестра, облаченная в брачный шелк. — Одно — что темное озеро, и за целую жизнь не вычерпать. Другое — что горькое море; что есть озеро против моря?.. Но над морем — горит звезда. — К чему эти вопросы? — хмурится Эймонд. — Разве ты не знаешь уже, что я выберу?.. — Ты всегда выбираешь, — отвечает она, — то, что оставит шрам.

***

Эймонд поднимается с пола и подает ей руку. Ладонь в ладони, они стоят друг против друга. Дыхание ночи. Глас крови. Все, что меж ними не сказано вслух. Тяжесть давит на плечи. — Чего же ты хочешь? — покоряется Эймонд. — Ответь мне. — Хочу целовать тебя, — отвечает Хелейна. — Так долго, пока не начнут гореть губы. И дольше. Он долго смотрит в ее лицо, еще не смея ни на что решиться. Решившийся уже — на все. Он говорит: — Целуй. Каково это — губы ее на губах?.. Теперь он знает ответ: что пить горькую воду. Пить, не в силах напиться. Он мечтал коснуться ее, мечтал так давно и отчаянно, что желание пронзало его насквозь, резало острее ножа. Поначалу она холодна — он чувствует, знает, что она не терзается тем же пламенем. Она движется, будто под толщей воды, медленно и тягуче, и он уступает. Ловит ритм ее дыхания, движения губ, смиряя вскипевшую кровь. И, когда она обрывает их поцелуй, он почти задыхается, безвластный и тонущий. — Почему — этот плащ?.. — шепчет Эймонд, любовным жестом очертив трепет ее запрокинутого для поцелуя лица. — Напоминание, — сбито вздыхает Хелейна. — Обо всем, что мы преступаем. Зримость греха. — В пекло грехи, — хрипит Эймонд. — В пекло богов. Поцелуй меня снова. И тогда она целует иначе — властно и полновесно, поцелуем, каким провожают на смерть, и красная кровь ее горяча даже сквозь черный шелк. И плащ падает к их ногам — он видит ее, впервые видит — такой. Ослепление наготы, белизну ее кожи. Ни отметины, ни изъяна, только млечный матовый свет. Обнаженная, она вновь льнет в горячечном поцелуе — тонкие пальцы терзают застежки камзола, пояс с ножнами брошен о пол, и мучительно ожидание, пока он терзает сплетенья шнуровок, и срывает одежды с кожи, и кольца падают перезвоном им под ноги. Пока не остается так же обезоружен и обнажен. Только он и она, только пламя и кровь. Видят боги, есть грехи и страшнее. Темнее, куда темнее, чем свет ее имени на губах. — Вот, — шепчет Эймонд, — теперь мы — на равных. — Нет, — отвечает сестра, — ведь ты вкусил уже, и ты знаешь, как верно. Покажи мне. Он берет ее за руку. Ведет ее — чужую жену, свою сестру и мечту, — к жесткой, скупой постели. Ее, мягкую, светлую, тонкую. Чем он заслужил?.. Рассыпает поцелуи по ее лунной коже, вдыхает прохладу и выдыхает жар. И там, где он касается, белое перецветает в рассветный, и ее ровные тихие вздохи становятся ломкими. И холод ее, глубинный и давний холод, истаивает. — Вот так, — произносит он, захмелев. — Ты влажная и горишь. Что еще?.. У мужчин есть меч, а у женщин… У женщин — ножны. — Лоно, — поправляет Хелейна. — Я знаю. Просто… прежде боялась боли. — Прежде?.. — он поднимается выше, чтобы взглянуть ей в глаза. Влажные, чистые глаза, не затуманенные пеленой сна. В раскрасневшееся лицо — это он ее пробудил и окрасил кожу румянцем, из-за него она дышит так часто и резко, к нему тянет белые руки. Нежность к ней, что поднимается изнутри, так сильна, так остра, что граничит с болью. — Когда думала, что это… Что это будешь не ты, — моргает Хелейна. — Но я ошиблась. — Я буду нежен, — последним обетом. — Не принесу тебе лишней боли. — Нет, — певуче возражает сестра. — Ты будешь жесток. Но не сейчас. И когда он проливает кровь — единственный и последний раз не на поле брани, не в смерти — кровь девы, что обещана не ему и повенчана не с ним, то не чувствует за плечами греха. Он дракон, и она — дракон, единой судьбы и крови, и никто не посмеет оборвать эти узы. И если в этот миг боги отвернулись от них, то он отринет любых богов. Потому что она целовала — и губы его горели.