Эксперимент

Приятное ламповое освещение бросает на стены графитный ажур витражных стёкол, раскрашивая обои в изумрудно-лимонную акварель света. Аль-Хайтам со вздохом садится на стул, с интересом оценщика разглядывая конфискованное имущество. — Есть предположения? — спрашивает Сайно, усаживаясь на изножье узкой кровати. Еще одно различие между ними, не высказанное вслух, но с легкостью воспринимаемое интеллигенцией, состоит в уме, абстрактной проекции амбиций в соответствии с кроткими критериями Великого Мудреца Академии — у обоих он характеризуется страстной пытливостью, но если у Сайно эта пытливость имеет четкие границы, адаптированные под рабочие условия, то исследовательские возможности Аль-Хайтама не подлежат никакому восприятию, а тем более, неглубокой эвальвации. — Понятия не имею. — Ясно. Сайно молчит, тишиной беседы подтверждая обозначенный контраст. Его умозаключения вертятся вокруг привязки неизвестного предмета с обоснованностью обвинения, когда как Аль-Хайтам играет в головоломку всевозможных химических составов находящейся во флаконе малиновой субстанции. Секретарь уверен: он продолжит поиски ответов даже в случае провала, а Сайно, не задавая лишних вопросов, исчезнет в плотной вуали пустынной бури, продолжая олицетворять дрожащий мираж страшного учёного кошмара. Их пути разойдутся так же, как перманганат калия мягкой ультрафиолетовой струйкой растекается внутри запрещенного вещества, оседая на дне неприкаянной эссенцией. — Мне кажется, с этой жидкостью что-то не так, — отзывается Аль-Хайтам, наконец делясь существенной гипотезой. — Думаю, обычные правила диффузии на нее не распространяются. — В чем может состоять причина? — Дорогой Генерал Махаматра, вы только вопросами заваливать горазды? Сайно возмущенно фыркает и подходит ближе. — Нет, но ты ведь не любишь, когда в твои опыты кто-то вмешивается. Твой собственный сорт эгоистичности. Секретарь иронично поднимает бровь. — Не ожидал, что ты следишь за моей законопослушной личностью. — Я бы поспорил с этим суждением, — моментально отрицает Сайно, и Аль-Хайтам не может понять, против чего именно его собеседник возражает: против того факта, что он уделял ему, непримечательному госслужащему, внимание или против предположения о том, что Аль-Хайтам в каждом своем действии соблюдает букву академического закона. — Я больше удивлен тому, что ты носишь с собой реагенты. Сайно скрещивает руки на груди, уставившись в результат проведенного Секретарем эксперимента — лиловый кристаллический порошок, одиноко лежащий в пучине основного раствора. — Храню их ради темных замыслов. — Аль-Хайтам… — Расслабься. Я шучу. — Хм, у тебя своеобразное чувство юмора. — Слышать такое от тебя — это уже весьма успешный анекдот. Хайтам еле слышно посмеивается, но Сайно не разделяет этой мимолетной радости. Видимо, не достигнув истинного смысла повисших в воздухе слов. Однако даже он нутром ощущает, как тонкие липучие нити чего-то расслабляющего начинают пронизывать пространство, свисая с резного потолка, с краев кофейного столика, с легких холщовых занавесок — разрезая атмосферу в витиеватое решето, где каждый неровный квадратик таит в себе неловкость фраз; непростительно пачкая душу безмятежностью досуга, терпеливо стоявшую в очереди за многочисленными изнурительными арестами, задержаниями и иными этапами предварительного следствия. — Не могу понять, о чем ты. — А тебе и не нужно. — Это оскорбление? — Нет, скорее… комплимент. Благодаря своему юмору, ты стал известен не только как безжалостный сотрудник аппарата власти мудрецов, но и как человек с особым уровнем разумности — твои шутки лежат за пределами постижения. Аль-Хайтам взбалтывает жидкость, следя за реакцией. Внутри снова ничего не происходит, несмотря на то, что проходит приличное количество времени. — Почему именно марганец? — спрашивает Сайно, тактично умалчивая комментарий на чужой честный отзыв о своей способности заставлять людей в болезненном жесте сдерживать надрывающийся от смеха живот. — Ммм… скажем так. Я «одолжил» его у Закарии. Временная аренда. Сайно не верит. Безусловно, не верит. Прикрывает глаза в странной смиренной манере, обдумывая конструкцию дальнейших выражений — по необъяснимой причине сегодня уличать никого не хочется, и Генерал бессодержательно хмыкает, заменяя этим все невысказанное. — Странно, что ты начал с этого. Разве не разумнее сначала определиться с эмпирическими данными? Аль-Хайтам надавливает на пробку пузырька быстро и блестяще четко, молниеносно вдавливая ее в узкие стеклянные стенки — кажется, что в это движение он вкладывает всю подспудную силу своего раздражения, мелкими каплями конденсирующегося при любой необходимости объяснять свою точку зрения. — Ты говоришь словами исследователей из Амурты. — В этом есть что-то плохое? Непроницаемое выражение лица, отдающее средоточием холода — тот вид Сайно, который, на удивление, является редким выигрышным лотерейным билетом. Обычно Генерал либо прилежно сконцентрирован, либо пробует на себе различные вариации негативной шкалы настроения — все в некоторой степени предсказуемо и отчасти подчиняется правилам расшифровки, выученным со времен изучения факультатива по мудрейшей психологии и житейского использования каналов социальной коммуникации. Однако сейчас сложно сказать что-то однозначное на его счет. Он зол? Ему неприятно? Или, может, он испытывает равнодушие, и Аль-Хайтам попросту все придумал, незаметно став заложником лабиринтов собственного разума? Вопрос, почему его это волнует (и волнует ли вообще) остается вынесенным за рамки актуального. — Хм… безусловно, нет, — Сайно вновь прикрывает свои глаза, и Аль-Хайтам готов поспорить, что в этот момент он одобрительно кивает, в темноте сетчатки взвешивая каждый словесный грамм. — Я уважаю даршан Амурты, но как ты уже заметил, я довольно эгоистичен. У меня собственные методы проведения опытов, не люблю ограничивать себя сухими инструкциями методички. — Методички нужны для того, чтобы обеспечить безопасность, — резонно замечает Сайно, возвращая себе привычный осуждающий вид, отдающий легкостью портового бриза — «соленой» выразительной морали в противопоставление сухой, удушающей пустынной буре, стереотипно следующей за амплуа Генерала. «Портовый бриз» обдувает лицо в очередной раз: — И что стоит следующим пунктом в твоем экспериментальном плане? Выпьешь содержимое, несмотря на правила безопасности? Аль-Хайтам усмехается, принимая случайно брошенный вызов. — А что если да? Перескочу несколько шагов, ничего страшного. Великий мудрец однажды сказал, что тот, кто стремится к истине, должен быть готов к риску. — С каких пор ты прислушиваешься к его словам? Сайно раскрывает его планы без особых усилий, словно читает чужие карты в «Священном призыве». Он протягивает руку в просительном жесте, при этом давая понять, что это не просьба, а настоящее требование: — Дай сюда. Я посмотрю. Аль-Хайтам внимательно изучает ладонь, взглядом проходя по изящным линиям бытия, судьбы, карьерной устойчивости и любви, глубокой, короткой черточки сбоку, желобу без целебной силы, которую обычно оставляют нежные, пылко-страстные любовные чувства. Он помещает флакон в эту «геодезическую» карту жизни, не питая особых надежд. Надежд о том, что Генерал сможет расшифровать функциональное назначение вещи. — Нужно начать с запаха. Благодаря тебе, Аль-Хайтам, это, скорее всего, будет сложно, учитывая, что ты налил туда реагент. «Аль-Хайтам» произносится с нажимом, полным досады. По недавним наблюдениям, только из уст Сайно его имя слышится так красноречиво — c раздражением, любопытством, доверием и недоверием одновременно. Главное — небезразлично. — Обычная марганцовка не собьет аромат. Если у этой жидкости характерный запах, это сразу станет ясно, — отзывается Секретарь, на что получает краткое «логично». Собеседник откупоривает сосуд , приближается носом к отверстию и резко отворачивается, кашляя. — Кха…кха… ты с ума сошел? Кха…кхаааа… эта дрянь пахнет невыносимо! Аль-Хайтам мгновенно встает и подходит к Сайно. Похлопывает его по спине, иногда поглаживая смуглую, щербатую кожу. Замечает, как накачано тело, как быстро покрывается испаринами его вздрагивающая от хрипов поверхность, как черная ткань впору обвязана вокруг шеи, символически сдерживая владельца. И не замечает того факта, что вообще замечает такие детали. — О чем ты? Когда я наливал туда перманганат, я ничего не ощутил, — задумчиво произносит Аль-Хайтам, с небольшим запозданием отдернув руку. — Подожди, я попробую снова. Он принюхивается, но «невыносимая дрянь» для него никак не проявляется, оставаясь ароматом окислителя. — Не понимаю, в чем дело… — Кха… хаааааа…. Ты серьезно ничего не чувствуешь? Сайно еле переводит дыхание, и это кажется странным до предела. Насколько же жидкость во флаконе должна пахнуть отвратительно, что даже у самого Генерала махаматры вызвала такую бурную реакцию? — Как ты? — спрашивает Аль-Хайтам, с беспокойством смотря на Сайно. Волнение не входит в его привычную парадигму, вносит в укоренившиеся алгоритмы не корректирующие правки, а хаос мелких, раздражающих ошибок. Однако сейчас его подсознание обязывает сердце стучать на такт быстрее — вдогонку сбивающимся переживаниям. — Вроде… в норме. Но это странно, как ни посмотри. Маловероятно, что ты шутишь, говоря, что ничего не ощущаешь… — Мне казалось, мы пришли к консенсусу, что в нашем дуэте за шутки отвечаешь ты, — говорит Аль-Хайтам, о чем сразу же жалеет, встречая строгий, критикующий взгляд. Он спешит исправиться. — Опиши, на что именно похож запах? — Сложно объяснить. Он терпкий, горький, резкий? В нем нет никаких мягких ноток, хотя, если не ошибаюсь, парфюмеры обычно стараются их добавлять для быстрого привыкания. Ведь если запах слишком… отрывистый — я полагаю, это подходящее прилагательное — то рецепторам сложно воспринимать его, — размышляет Сайно, оперативно закрывая сосуд. — Хм… — Аль-Хайтам смотрит то на вещь, то на своего собеседника, пытаясь отыскать ключ к разгадке. — Каждому последствию есть своя причина. Как думаешь, в чем она? Вполне вероятно, что в наших различиях. Но в каких именно? Пушистые длинные ресницы очаровательно вздрагивают, дотягиваясь до нижних век — Сайно задумывается, не изменяя своим удивительно милым привычкам. — Лично мне вот кажется, что ты милый, — выпаливает Аль-Хайтам прежде, чем успевает понять смысл донесенной им логической посылки. Сайно резко прекращает строить предположения и на фразу Секретаря не находит что сказать, стоя с приоткрытым ртом. Совсем чуть-чуть, почти незаметно — любой другой бы сказал, что Генерал сложил губы в тонкую, сдержанную линию. Любой, но не Аль-Хайтам, который обнаруживает в себе неожиданную симпатию к эмоциональной полиморфии Сайно. — Что? — Ты… привлекательный? Сайно напрягается. Руки защитно скрещиваются на груди. — Почему вдруг?... — Не знаю, — пространно отвечает Аль-Хайтам. — Не знаю. В его голосе нет смущения, нет даже привычной серьёзности, которая индикатором оповещает о скрупулезном анализе. Это может означать только одно: Аль-Хайтам констатирует факт. — С тобой что-то не так… — С чего ты так решил? — Ты не замечаешь в себе изменений? Секретарь недоумевает — что загадочного в комплименте? Более того, слово «привлекательный» абсолютно точно обладает положительной коннотацией; это просто конструкт, характеризующий Сайно… изумительно обаятельного, торжественно смелого, неприлично дерзкого… — Кажется, ты прав. — В чем? — Я странно себя веду. Мои мысли… они спутаны, и в них много… кхм… скажем так, нерационального. С какого момента все началось? — Сейчас? — предполагает Генерал, но Аль-Хайтам вынужден не согласиться. Очевидно, что интенсивность его размышлений сохранилась, однако содержание — отнюдь. Помнится, профессор из Амурты каждый семинар любил повторять единственно важный по его мнению постулат: «отравленное дерево дает только отравленные плоды». Вполне сносная фраза для применения не только в сфере охраны природы, но и в других, нет, практически во всех сферах жизни. Даже в проекции действительности, извращенно отраженной в сознании. — Не приближайся к флакону. Сайно слегка выгибает бровь, невербально спрашивая вопрос, в стенах Академии одновременно являющимся и табу, показывающим позорное отсутствие знаний, и желательным словесным обращением, указывающим на бесконечное любопытство. «П о ч е м у»? Аль-Хайтам решительно поясняет: — Потому что именно он меня отравил.