Мясо

      Кулак входит в плоть уже без сопротивления, со слегка хлюпающим звуком скрывается в теплом, кровавом месиве. С трудом вытаскивая руку, он замахивается и бьет другой — под ударом трещат остатки костей. Чьи-то ладони, в количестве около четырех, тяжело ложатся на плечи, тянут Хидана назад, от того, на ком он сидел. От того, кто, как он успел подметить, уже не дышит. Примерно в это же время он замечает, что вокруг собралась толпа братьев и сестер. Как грибы одного вида, они рассыпались вдоль стен и, кажется, смотрят исключительно на него. "Попал," — с запозданием понимает Хидан.       Звон в ушах резонирует со стучащей в висках кровью. Хидан вдруг осознает, как сильно саднят кулаки, и что, кажется, мелкий ублюдок успел лягнуть его в грудину, о чем теперь прозрачно намекает тупая боль в ребрах.       В темном зале его уже ждет Старший брат. Хидана наконец-то отпускают, но размять затекшие плечи он не успевает. — Снимай, — Старший брат указывает пальцем куда-то в область груди, но этого и не требуется: уже привычным манером Хидан стаскивает верх одежды, скручивает вокруг пояса, чтоб не потерять её в процессе, складывает руки на груди. Ты ведь и сам знаешь, почему ты здесь? "Потому что ты — душнила," — злобно думает Хидан, но вслух говорит только: — Знаю.       Спорить с Старшим — дело бессмысленное и неблагодарное. В целом он может изложить по пунктам последующие события: Хидан не первый раз прокалывается и стоит здесь по идиотскому поводу. Братья вытаскивают из-за пазух плети почти синхронным, давно заученным жестом. Старший поднимает руку и опускает ладонь. Хидан слышит свист с двух сторон, прежде чем спину и бока обжигает боль. Он шипит, но молчит: кричать сейчас означало бы давать ещё один повод. Удары продолжают сыпаться с двух сторон. По ушибленным ребрам дополнительной волной раскатывается каждое близлежащее прикосновение. Плети, узкие, но достаточно тяжелые, будто врезаются в тело, но довольно скоро Хидан чувствует ту самую острую боль, с которой на самом деле распарывается кожа. По спине стекают первые струйки крови, но почти тут же размазываются новыми ударами. Молчать тяжело, но Хидан сжимает зубы и дергается как можно меньше, стараясь в перерывах расслаблять мышцы, в призрачной надежде уменьшить урон.       Старший брат поднимает ладонь, удары тут же стихают. От облегчения и злорадной гордости Хидан еле сдерживает улыбку: первый кон он отстоял, на зло врагу, спокойно. — Ты осознаешь, что брат, на которого ты напал сегодня, — наконец снова заговаривает Старший, видимо решив подойти к сути встречи, — Был одним из младших братьев, которым мы не убиваем ни при каких обстоятельствах? — Так при всем уважении! — Хидан морщится: знал, что этим кончится, как только был пойман за руку, но чувство протеста не дает промолчать, — Он не соблюдал иерархию… — По отношению к кому? Он замолкает, тут же ясно осознав, куда Старший клонит. — К тебе, верно? — И что с того? — взрывается Хидан, но тут же сгибается и кулем падает на землю, в сопровождении одуряюще сильной боли под коленями, — Ай, да больно же!       Почти сразу же он сжимает зубы и прячет голову под руки — как раз вовремя, потому что следующий удар хлыста приходится туда, где только что было незащищенное ухо. На этот раз братья особо не примериваются: лупят по окровавленным спине и бокам, по закрывающим голову рукам, осыпают ударами более-менее защищенные одеждой ноги и проходятся прямо по позвоночнику и открытым шее и подмышкам. В какой-то момент не подавать ни звука становится невозможно, и Хидан с визгом выдыхает каждый раз, когда плеть напарывается на открытые раны. В бессильной злобе он представляет, как, получив благословение Джашина, раздирает этих двоих до голого мяса их же кнутами. Он вырвет гребанному Старшему брату его гребанные руки и заталкает поглубже в горло… в своих фантазиях Хидан убегает все дальше, переходит уже на всех подряд братьев и сестер, в попытке абстрагироваться от ярости и унизительного положения. — Ты зря считаешь, что твои личные проблемы волнуют Джашина, — Старший, видимо, не отдает приказа остановиться, но паузы между ударами все равно становятся достаточно длинными, чтобы удалось собраться и успешно прервать собственные крики, — Джашин — великий бог, благоволящий только сильным духом. Твоя неспособность держать себя в руках говорит только о твоей слабости.       Слово больно режет слух. — Вероятно, мне стоит пересмотреть твое положение в братстве. Ты не достоин быть подношением Джашину… — Стойте! — Хидан резко поднимает голову и тут же получает по ней кнутом. За болью почти сразу следует ощущение, как будто что-то внутри головы взорвалось. В глазах темнеет, мир внезапно начинает кружиться. В бок впивается ботинок, но от ощущения удара Хидана отвлекает подступивший к горлу ком. Ему становится сложно понимать, где и что находится, в попытке удержать равновесие он шарит руками по полу. Следующий удар ботинка приходится в живот, и Хидана непроизвольно тошнит прямо на выставленные вперед руки. Кровь, спустившись с головы на лицо, смешивается во рту с желчью. Удары ногами и плетями продолжают поступать, теперь уже кажется, что со всех сторон. Мир в глазах плывет и двоится, и Хидан принимает единственное пришедшее ему в голову решение: заваливается на бок и сворачивается в позе эмбриона. — Встань, — слышится в какой-то момент голос Старшего брата.       Сделать это сложно: голова кружится, перед глазами все ещё пляшут круги и ноги отказываются держать тело, но Хидан все равно вскакивает, ведомый животным ужасом. Старший брат смотрит на него раздражающе долго, кажется, даже не моргает. Хидан смотрит в ответ, будто это какое-то соревнование, будто то, что он не отводит взгляд, делает его положение и покорность менее жалкими. Наконец, Старший поднимает руку ладонью вперед, и братья по бокам от Хидана убирают плети. — Я хочу верить в твою преданность Джашину, Хидан.       Снисходительность в его тоне дает под дых не хуже ботинка, но Хидан держится, хочется верить, по собственному решению. — Поэтому я дам тебе ещё один шанс. Последний. Подумай хорошо над своими действиями и проси Джашина дозволения вернуться на правильный путь. Братья проводят тебя.       Сидя в коробке два на два метра, Хидан забинтовывает полученные раны. Когда он предстанет перед Джашином и будет признан им, не нужно будет заморачиваться по таким мелочам. Можно будет со спокойной совестью плевать на выкрученные суставы, разорванные связки, разломанные кости, вероятность пропороть какой-нибудь чертов орган или повредить гребанный мозг. Можно будет не опасаться, что тело подведет в самый ответственный момент, а сознание не вовремя покинет его. Можно будет не бояться умереть от рядовой взбучки или истечь кровью из-за братского ножа. Но до этого момента ещё далеко, и пока голова все ещё предательски кружится, а тело жалко потряхивает от слабости. Хидан не знает, что бесит его больше: опустошающая беспомощность, презрение и недоверие Старшего брата или то, насколько он откровенно струсил, когда его обещали отлучить от ритуала жертвоприношения. — Хидан, иди есть, — в дверях появляется один из братьев рангом пониже.       Хидан тут же оживляется. — Мясо дают? — Какое мясо? — брат кривится, — Старший говорит, ты не заслужил сегодня мяса. "Но ведь я его и добыл," — раздраженно думает Хидан, вяло плетясь вслед за братом.