F.T.W.W.W.

      Крейг не ждет звонка в дверь, или только притворяется, что не ждет, ведь сердце не обманешь, и в груди неминуемо екает что-то чужеродное, что радуется встрече, как дитя. Будто бы ему вовсе не двадцать пять и он не какой-то общепризнанный психопат, кто чурается встреч с внешним миром и вызывает тревожные шепотки у соседей.       Ведь как не заходиться в радости и тоске, когда на 8-й улице появляется Твик? Предвкушающий в дребезжащем лифте шаткую деревянную дверь, форточку в промозглой кухне и дрянной вкус знакомых сигарет. Как всегда заявляясь на порог с кучей беспечных историй в кармане и всего-то парочкой часов. По негласным правилам у них есть только два часа, а затем Твик исчезнет в ранних потемках — навстречу кому-то другому, кому он так же необходим.       Крейг не против послушать и про колледж, и про нескончаемый поток его знакомых, сливающихся в одну чужеродную массу в лишенной сна голове, ведь пока Твик согревает ледяную кухню своей болтовней и особенным кофе, предназначенным только для него, Крейг не станет выбирать.       За беспрерывными речами Твик напрочь забывает обо всем. По убитому пустырю за окном шастает ветер, сливаясь в унисон со свистящим чайником на плите до тех пор, пока Твик не подскакивает со сломанного табурета и лавирует по кухне, хватая все подряд.       Крейг громко шаркает тапочком об пол, качая ногой, пока стрелки громко отбивают свой траурный ритм, и все под аккомпанемент какой-нибудь до смешного нелепой твиковской шутки.       С его приходом квартира будто бы становится чуть колоритнее, она дышит, пульсирует: на стол просыпался сахар, стакан липкий от чая, а на цветочных обоях инородное пятно неизвестного происхождения, которое цепляет взгляд как нельзя кстати. Крейг изучает его причудливую форму и гадает, почему Твик приходит так редко, но железно в шесть, когда суматоха будней не позволяет выкроить ему ни минуты; когда времени нет о глупом Крейге даже подумать. У того жизнь менее насыщенная: живет от встречи к встрече, а затем время растягивается, как резина, и наступает пора отправляться на ночную смену в супермаркете.       Весь мир убегает, а за ним спешит и Твик, и все без него, Крейга, который вертится в бесконечном круговороте серой квартиры и кислых мин ночных завсегдатаев с перманентным запахом перегара.       Иногда ему кажется, что Твик приходит только ради дешевых сигарет и пустых монологов. Он вертит эту мысль за языке, смакует долго и скурпулезно, когда в глазах напротив вдруг отражается взрыв сверхновой, на правой щеке расцветает ямочка, а теплые руки опоясывают весь мир, словно он способен согреть и его, и пустую квартиру, и самого Крейга. И тогда Крейгу кажется, что он вкушает кусочек жизни.       Но она беспощадно бежит, стучат колеса проезжающих поездов, те же птицы сидят на тех же уродливых проводах, а сигареты почти закончились и стрелки часов неминуемо движутся к восьми.       На ломтике ноябрьского неба непроглядное солнце. Крейг забылся в поединке с нескончаемостью дня, пока Твик ярким пятном не врезался в серость повседневности, а к концу отобрал все, что Крейг успел приобрести.       Крейг не знает, куда месяцами пропадает Твик, и, на самом деле, знать совсем не хочет.       К истечению времени Крейг призрачно следует за Твиком по коридору с пошарпанными обоями, подпирает спиной хлипкую стену и затихает где-то в углу, наблюдая за тем, как спешно уходит тот, кого он так жаждет, но не позволяет сделать своим.       Твик прощается громко, взбалмошно, роняя все на своем пути и пиная башмаки со всем официозом и торжественностью, будто он не заявится на порог случайным январским днем так, будто прошло всего пару часов.       Твик проверяет карманы с десяток раз, бормочет что-то беззаботное напоследок, и все без единого слова прощания, а затем — тишина.       У Крейга от удушья звенит в ушах, слезы выступают на воспаленных белках глаз.       Твик по нему не скучает. А значит и Крейг тоже не будет — но зато будет насильно топить в равнодушии обоих, думая о том, чтобы если не задохнуться в любви, то хотя бы в ненависти к собственному существу.