F.T.W.W.W.

      Сидя на лавочке на пару с дешевым виски, Крейг вновь и вновь гадает о перипетии судеб, любовно сжимая за полою пальто потертый серый ежедневник.       Крейг больше не будет писать ему письма, но никогда не перестанет думать о нем.       Крейг никогда не покажет своих чувств, но часто будет подолгу вспоминать свет голубых глаз, блеск пшеничных волос и заманчивую манеру закусывать тонкую губу.       Крейг больше никогда не заговорит с ним, но редкими вечерами, прогуливаясь по пустому скверу, будет гадать, каково это — молча в ритм шагать с ним по тропинке, ощущать его ладонь в своей.       Крейг никогда не признается, что любит его, но будет вечно беречь и лелеять эти чувства в своем сердце.       Крейг прочтет собственные стихи — такие глупые и романтичные, вылетающие из опустошенной головы — в пустоту, представляя как Твик сидит в своей неизменной старой задымленной кухоньке, в одном тапочке и белой рубашке, которая ему слишком велика, смеясь перед кружкой горячего чая, а Крейг будет вновь смущаться как девица.       Крейгу ведь не быть как Твик — не читать самозабвенно революционные стишки, крутясь у фонарных столбов, запрыгивая на лавочки и смело шагая по парапетам фонтанов, намеренно раздразнивая рыщущих по площадям жандармов.       И когда-нибудь в другой жизни какой-нибудь другой Крейг точно скажет, что ему не все равно, и, может, это станет началом чего-то большого.       Быть геем — нормально, — уверяет он себя мысленно и в нескончаемости дневниковых страниц.       Просто он не хочет им быть.       Когда-нибудь они вернутся в этот сквер. И тогда солнце будет светить все так же ярко, а черемуха — все так же благоухать. Твик будет улыбаться все так же светло, как в том марте, а Крейг — просто потому, что улыбается Твик.