F.T.W.W.W.

      Сквозь тонкую рубашку холод белоснежных плит обжигает лопатки, контрастируя с жаром ладоней Крейга. От ледяной шеи Твика кончики пальцев покалывают, но лишь глубже зарываются за воротник, вызывая судорожный всхлип.       Целоваться в офисном туалете опасно, безрассудно и попросту грязно. И так ядовито-сладко, что не хочется заканчивать.       Рубашка липнет к спине. Тело Твика подрагивает — от чужих губ, жадно сминающих его, от трепетного страха и лихорадочного желания.       Твик считает до трех. Затем еще. И еще, и еще. Но смелости не прибавляется от этого никчемного действия ни капли.       — Я люблю тебя.       Глаза Крейга — две бездонные пропасти. Ледяная океанская гладь, не отражающая ничего, кроме черного, тягучего равнодушия. Сожаление скручивает Твику живот, еще чуть-чуть — и вывернет наизнанку.       — Это пройдет.       Из-под ног будто землю выбивают. А в грудную клетку слова и вовсе изо всех сил бьют — так, что весь воздух разом выходит и легкие болезненно сжимаются. В груди Твика от пустоты что-то царапает, и он дрожащей рукой сминает ткань в области сердца.       Крейг видит перемену безупречно ярко, но не ведет и бровью. Только блестящие глаза выдают лихорадочное чувство — едва-едва заметно.       — Почему мы должны прятаться?       — Ты сам знаешь, Твик.       Голос Крейга был до смешного ровный. Впрочем, как и он сам — вытянутый по струнке, со своим безупречно пустым лицом и выдержкой бесчувственной куклы, с трудом смахивающей на живого человека.       — Единственное, что я знаю, так это то, что все это — дерьмо собачье.       От раздражения Крейг прикрывает глаза и сжимает челюсти, будто Твик выводит его из себя, болтая несусветные глупости. А он и правда большой дурак — любой бы уже ушел.       Но не Твик. Потому что Твик хорошо знает его, даже слишком. До горячих слез, выжимающих из глаз все, до последней капли. И до раздирающих горло криков в подушку.       Потому что он-то замечает на лице каждую едва дрогнувшую мышцу, каждую проложенную невыносимой печалью тень. Сердце Крейга рвется на куски, агонизирует — и Твик ощущает это так же ясно, как если бы он сам сжимал это несчастное сердце в своих руках. Но разве Крейг Такер позволит?       — И мы просто продолжим? Так и будем скрываться как трусы?       Вот-вот Крейг готов убить себя, задушить собственными руками, лишь бы не чувствовать, лишь бы просто найти силы попрощаться. Развернуться бы да уйти, но до смешного жалко.       Поэтому он лишь сказал, всковыркнув сердце безжалостным равнодушием:       — Другого выбора нет.       А у Твика — подавно.