портретом на коробке молока

      Финни переступает с ноги на ногу, передёргивая плечами, и уныло таращится на скудное содержимое холодильника — ровные ряды одинаковых бутылок пива в дверце, начавшие желтеть зелёные яблоки, пара огурцов, переваренные макароны, кусок колбасы и упаковка молока.       Со вчера ничего не изменилось, и голодная тошнота ворочается в желудке, требуя что-нибудь съесть — но чтобы это «что-нибудь» не было ставшими ненавистными макаронами.       От одного слова «макароны» уголки губ опускаются, а глаза закатываются. Надо придумать что-то другое, но спасительная идея о бутербродах с горячим чаем оказывается бесполезной — хлебница пуста, только засохшие крошки разбросаны по углам.       Остаются хлопья, и Финни, обречённо вздохнув, цепляет с полки молоко, усаживаясь за стол и заливая миску с шоколадными хлопьями, заботливо приготовленную Гвен. Отец бы точно не стал делать нечто подобное, если даже продуктов не в состоянии купить или спросить, что они ели на обед, не то, что сделать что-то вроде запеканки или супа.       Слабая болезненная улыбка трогает губы, и он лениво водит ложкой, пока белая жидкость темнеет, а аккуратные шарики размякают — пусть отца и нет, но привычка не шуметь затягивается ремнём на шее, напоминая, что лишние звуки в этом доме не приветствуются.       Подперев голову рукой, Финни бросает взгляд на часы, показывающие половину девятого, и прикидывает, что если позавтракает за четыре минуты, то успеет за несколько минут до начала урока, избежав долгой нудной нотации миссис Пик, для которой звонок на урок тождественен удару в священный гонг, и с первой секунды противной трели все уже должны сидеть на местах с прямыми спинами и руками, сложенными на парте. В идеале, если при этом на лицах будет благоговейный трепет, а хоровое «здравствуйте, миссис Пик!» не выбьется ни из одной ноты, будто произнёс один человек.       В общем, опаздывать крайне нежелательно, и Финни принимается активно работать ложкой, изредка похрустывая не до конца размокшими хлопьями, и от скуки вертит упаковку молока, читая уже много раз прочитанные надписи в нелепом ожидании новенькой фразы или ингредиента в составе. Хотя какой новый ингредиент, молоко оно и есть молоко.       Взгляд падает на улыбающееся чёрно-белое лицо и ложка со стуком падает на дно миски.       Брюс Ямада смотрит на него с картонной поверхности, а у Финни переворачивается желудок и немеет горло.       «пропал мальчик»       у тебя рука алмаз, чуть не уделал меня       Аппетит пропадает, оставляя после себя тяжесть, и Финни судорожно хватает упаковку, расплёскивая молоко по руке, и выливает всё до последней капли в раковину, кусая губу и зло сминая картон.       На свежей партии наверняка вместо Брюса красуется недетски серьёзным лицом Робин.       Слёзы противной плёнкой оборачивают глаза, туманя зрение, и, швырнув упаковку в мусорку, он, промакнув руку, сердито трёт лицо, похлопывая по щекам и приказывая себе собраться, взять себя в руки и прекратить разводить сопли — Робин бы не плакал на кухне утром в одиночестве, Робин бы пошёл в школу и выглядывал по сторонам потеряшек, подходящих под типаж жертв, чтобы дать подзатыльник и отправить туда, где есть люди.       Но Финни — не Робин, даже не похож, он совсем не умеет драться и устал от боли, не думает, что может защитить хоть кого-то, даже себя, и не собирается играть в героя. Героем был Робин, но Робин пропал, и его не спасли ни сильные кулаки, ни ярость, текущая по венам — и остались лишь чёрные шарики, траурные и знаменующие трагедию.       Его мать, говорят, уже подбирает гроб — никого ведь из пропавших так и не нашли, а женщина, потерявшая мужа на войне и старшую дочь в подворотне, вряд ли смеет тешить себя надеждой.       Финни думает, что следует заглянуть к ней и предложить помощь, вернуть долг если уж не самому Робину, то хотя бы его матери.       Решимость распирает нутро и заливает кипятком ладони, и Финни, подхватив сумку, торопливо уходит, запирая дверь и почти бегом направляясь к дому семейства Ареллано — миссис Пик, конечно, будет на следующем уроке тереть ему мозги с щёткой за этот пропуск, но сейчас отчего-то кажется очень важным навестить миссис Ареллано и сказать, что ему жаль и он готов помочь.       Может, это глупо, но Финни несётся по улицам, встречая редких прохожих, которым нет до него никакого дела — хотя должно быть, в городе орудует неизвестный маньяк, у которого нет сроков и ограничений, подобный злобному призраку или демону, выпущенному случайно каким-то придурком. Но все вокруг заняты своими делами, и Финни почему-то не уверен, что даже если убийца появится посреди дороги, схватит его и закинет в багажник, то кто-нибудь отреагирует — скорее отвернутся, притворяясь, что ничего не заметили и вообще это их не касается.       Конечно, пока плохие вещи не коснутся кого-то — этого кого-то плохие вещи не касаются.       Противно.       Финни тормозит, глубоко дыша, и смотрит на коричневую дверь, ведущую в двухэтажный белый домик с зашторенными окнами, начавшим зарастать подстриженным газоном и чистой дорожкой. Он здесь не в первый раз, но сегодня этот дом воспринимается чужим, незнакомым и неправильным.       Начатое нужно доводить до конца, и трусливую мысль повернуть назад он заталкивает в угол, решительно подходя и стуча — в доме тихо, и когда шаркающие шаги едва уловимо доносятся, приближаясь, Финни не знает, кого ожидает увидеть, дядю Робина или мать, которая вечно пропадает на работе и до сих пор представляется лишь цветной картинкой в рамке.       Запоздалое понимание, что сейчас, вообще-то, раннее утро, и миссис Ареллано вполне может спать, обдаёт щёки жаром.       Вот же чёрт.       Дверь открывается бесшумно, не скрипя, как их, и на пороге возникает смуглая худая женщина под сорок, с тёмными кругами под глазами, грязными волосами, собранными в пучок, и одетая в спортивный костюм и тапочки. Но нет ни запаха алкоголя, ни сигаретного дыма, ни вони неубранного дома — миссис Ареллано смотрит обессилено и чуточку озадаченно, вскидывая густые брови. — Здравствуй. — Здравствуйте. Я Финни, друг Робина.       Понимание вспыхивает болезненно, и горькая усмешка растягивает тонкие губы — она кивает, пропуская его внутрь, и Финни юрко протискивается в прихожую, разглядывая поскудневший интерьер. В гостиной видны светло-коричные коробки и нагромождение вещей, а на тумбочке, рядом с вазочкой для ключей и листовками с фотографией, как на упаковке с молоком, лежит визитка грузчиков. — Вы уезжаете?       Она кивает, идя в кухню, и он следует за ней, комкая лямку сумки и осматривая видневшиеся тут и там запакованные коробки — вполне естественно, наверное, учитывая, что в этом городе она потеряла всех. Похоронка с войны легла в почтовый ящик этого дома, полицейские, пригласившие на опознание, постучали в эту дверь, а звонок в полицию о пропаже поступил с этого телефона — Финни бы тоже хотел уехать, оставить плохие воспоминания позади и попытаться двигаться дальше.       Только, смотря на миссис Ареллано, разливающую по кружкам ароматный травяной чай, он не представляет, как она будет двигаться дальше — как вообще можно куда-то двигаться, потеряв всю семью, потеряв своих детей?       Дурацкие слёзы снова накатывают, и он старается незаметно вытереть их, не желая расстраивать женщину. В конце концов, он здесь, чтобы предложить помощь, а не получить её — но миссис Ареллано ставит кружки и тарелку с печеньем, и образ его матери, готовящей завтрак и болтающей о всяком без перерыва, застилает зрение.       Он позорно шмыгает носом, обнимая жёлтые стенки кружки, а миссис Ареллано ласково гладит его по голове, улыбаясь так, как умеют только матери — Финни помнит это выражение лица у своей мамы. — Простите, я… я хотел… — Я знаю, дорогой. И ценю это. Через два дня приедет машина, так что было бы славно, если бы ты пришёл завтра и помог мне допаковать кое-что.       Вытирая мокрые щёки рукавами кофты, Финни активно кивает, а миссис Ареллано садится напротив, отпивая чай, и спрашивает, как у него дела в школе. Он рассказывает о занудной миссис Пик, про себя твёрдо решая, что никто и ничто не помешает ему завтра прийти сюда.       Через щель между занавесками виднеется проезжающий чёрный фургон с нелепой надписью «абракадабра».

***

      Когда Альберт приходит и предлагает принять душ, Финни радостно кивает, не задумываясь, и пружинисто вскакивает на ноги, покачнувшись от мечущихся чёрных мушек и пронзительной слабости в коленях — но Альберт заботливо подхватывает его, как-то вмиг оказавшись рядом, и придерживает за плечи, пока зрение не возвращает чёткость. — Пожалуй, стоит тебя покормить.       На языке оседает привкус омлета, давя на корень, и желудок сокращается бесполезными спазмами — что угодно, даже противные макароны, только не яйца. Он почти скучает по скудному рациону дома, потому что теперь на тарелке не бывает ничего, кроме взбитых с молоком яиц, даже пучка зелени или ломтика огурца.       Интересно, на упаковке молока, из которого Альберт готовит, уже есть изображение Финни? — Только не яйца.       Лишь услышав собственный хриплый голос, Финни осознаёт, что сказал это вслух, и ужас липкой паутиной пеленает, не давая двинуться. Это не отец, не мама и не Гвен, это похититель и убийца, больной на всю голову ублюдок, который мечтает наказать его, выпоров ремнём до потери сознания, и он, как последний дурак, только что дал ему повод.       Он ёжится, ожидая толчка, удара или крика, но вместо этого слышит низкий гортанный смех. — Как скажешь.       Чужие сильные руки твёрдо направляют в сторону выхода, готовые подхватить или удержать, всё ещё сжимая плечи, и жалкие мысли о побеге увядают, не успев расцвести — с Альбертом ему ни за что не справиться, особенно сейчас, когда от недоедания и отсутствия солнечного света тело похоже на тряпичную куклу с переломанным каркасом. Остаётся только подчиняться и выжидать, когда Альберт ослабит бдительность достаточно, чтобы можно было ускользнуть, или когда одна из предыдущих жертв даст рабочий совет по побегу.       А до тех пор — шагать туда, куда ведут, и стараться не нарваться на наказание. В теории не так уж трудно, и пока он отлично справляется, но как долго Альберт будет довольствоваться одним видом неизвестно, и это пугает до поджатых пальцев и дрожащего под рёбрами крика.       Но Финни терпит и держится, а горячая ладонь соскальзывает на талию, легонько сжимая.       Финни вздрагивает, напрягаясь, но больше Альберт ничего не делает — только шумно вздыхает.       Почему он так часто так шумно дышит?       Любопытство елозит внутри разрубленным пополам червяком, недостаточное, чтобы спросить, но достаточное, чтобы раздражающе мельтешить где-то на краю мыслей. Но оно прячется вглубь без следа, когда невзрачная белая дверь распахивается, открывая вид на небольшую, совмещённую с туалетом, ванную комнату — пахнет хлоркой и лимоном, и Финни не сдерживает чиха, который почему-то забавляет Альберта, вызывая смешок.       Он мог бы обиженно засопеть, но лишь опускает глаза в пол и нервно выпутывается из хватки, прислоняясь к раковине. Блаженные минуты под горячей водой, после которых он перестанет вонять потом, затхлостью и чем-то, напоминающим тухлятину, успокаивают и наполняют сладостным предвкушением.       Но Альберт не уходит — Альберт садится на крышку унитаза, широко расставив колени, и кладет сверху ладони.       Тугой горячий ком набухает в животе, Финни осторожно поднимает взгляд из-под чёлки, встречаясь глазами с Альбертом, выжидательно застывшим, похожим на охотника в засаде.       И что он должен делать? — Разве Вы не должны уйти? — Нет.       Что на это ответить? Финни заторможено моргает, в недоумении уставившись на Альберта, и запоздало понимает, что над ним, кажется, издеваются — зачем бы ещё ему оставаться в ванной?       Неуверенно покосившись на ванну, он закусывает щёку, размышляя, что теперь — раздеться и залезть под душ, в одежде залезть под душ, просто умыться в раковине. Все варианты непривлекательны, но первый, без сомнения, самый отвратительный и неприемлемый — ни за что на свете Финни не снимет и носки в присутствии Альберта, не то, что трусы. Но чужой взгляд нависает занесённым над макушкой топором, угрожая обрушиться ровно посередине и забрызгать зелёный кафель кровью — но он продолжает упрямо стоять, не шевелясь и не смотря на Альберта, строго контролируя дыхание и с трудом сдерживаясь, чтобы не начать комкать край кофты.       Молчание продолжается мучительно долго, а затем Альберт, устало вздохнув, как родитель непослушного ребёнка, встаёт, в два шага преодолевая расстояние между ними и резко, но мягко цепляя пальцами подбородок, заставляя посмотреть в свои глаза.       Финни до ужаса не нравится смотреть ему в глаза — ему кажется, что чужой взгляд гипнотизирует, подобный змеиному, и с каждой секундой оторваться всё сложней, а власть Альберта над ним крепнет, обвивая цепями его тело, пронзая каждую мышцу и приковывая к этому месту, чтобы сама возможность сбежать истончилась до размера паутинки.       Финни не хочет — но Финни смотрит в голубые глаза напротив, потому что кожаный ремень с внушительной пряжкой, продетый в шлевки штанов Альберта, пугает не меньше. — Разве тебе не хочется принять душ?       Вкрадчивый голос почти не источает опасности, но только почти, и он слышит предупреждающие нотки, тяжело сглатывая и не зная, какой ответ правильный. Наверное, нужно ничего не отвечать и делать, что велено, но сам образ того, как он стягивает одежду перед кем-то, перед собственным похитителем, отзывается яростным протестом, заливающим кипяток в вены.       Ни за что. — Я не стану раздеваться, пока Вы здесь.       пошёл к чёрту       Альберт хихикает, будто он рассказал забавный факт или удачно пошутил, прищуриваясь и склоняя голову к плечу — волосы падают на маску, скрывая часть и тенями придавая ей ещё более жуткий вид. Бравада Финни его нисколько не волнует, даже не злит, и он заправляет ему вылезшие пряди, задерживая горячую ладонь на щеке и поглаживая пальцем за ухом — по телу проносится жаркая волна чего-то, похожего на страх, и он отступает, упираясь в бортик ванны. — Либо так, либо никак, малыш.       Интонации фальшиво сочувствующие, будто Альберт и сам раздосадован таким положением вещей, и Финни хочет врезать ему за эту наигранность — за все эти маски, которые он примеряет и меняет, никак не показывая настоящего себя.       Впрочем, Финни догадывается, что там, за рогами и оскалом — и вряд ли найдётся хотя бы один человек во всём мире, которому бы понравился настоящий Альберт. Может, поэтому он и похищает их, запирая в подвале, как свою собственность, взращивая беспомощность и покорность, готовность принять что угодно — ради крохотной поблажки вроде ванны или чего-нибудь ещё, что было неотъемлемой частью прежней жизни, о которой даже не задумывались.       Финни поджимает губы, сверля Альберта взглядом, пытаясь его перебороть, но, разумеется, ничего не получается, Альберт сохраняет спокойствие и редко моргает, не убирая руки с его лица, и Финни первым сдаётся, дёргая головой и шагая в сторону.       Как и ожидалось, ему придётся подчиниться, и Альберт хмыкает, устраиваясь на крышке унитаза в прежней жуткой позе, от которой веет чем-то неестественным.       Финни нервным, быстрым движением стягивает кофту, ёжась и встряхивая плечами, пытаясь сбросить чужие призрачные руки, но нет — они жгут кожу и наполняют иррациональным стыдом. Хочется немедленно спрятаться за шторкой, и он торопливо настраивает воду, присев на бортик и периферийным зрением наблюдая за Альбертом, который совершенно не шевелится.       Когда вода становится приемлемой температуры, он скидывает остатки одежды на пол и прыгает в ванну, садясь и скрывая тело, а Альберт хрипло, со свистом выдыхает, сжимая кулаки.       Он успел что-то увидеть и ему это понравилось — у Финни застревает в горле крик, а костяшки зудят от потребности что-нибудь ударить или разбить.       несмотринесмотринесмотри       Но Альберт смотрит, отрицательно качая головой, когда Финни протягивает руку к шторке — и они застывают в мгновении, снова борясь взглядами, но стальной блеск лезвий, видимых в почерневших глазах, вынуждает Финни сдастся с ощущением пистолета, приставленного к затылку.       Один неверный жест и его мозги разлетятся по всей ванне.       В таком случае лучше покончить со всем как можно быстрее и вернуться в подвал, в сравнении со всем остальным домом довольно безопасное место, где нет ни собаки с мощными челюстями, ни ремня, ни других орудий убийства или пыток — где нет Альберта.       Рывком встав, он жмурится, ощущая упругие струи на коже, смывающие грязь и приятно согревающие, и старательно игнорирует шумное дыхание, сомкнувшееся клеткой со всех сторон — его поймали, но он притворяется, что ничего нет, что всё в порядке, на ощупь находя кусок мыла и водя по телу, ощущая приятный запах персиков. Было бы лучше отмокнуть в почти кипятке и растереться мочалкой, но он рад тому, что есть.       Наклоняясь, чтобы намылить ноги, он с кислым отчаянием понимает, что придётся трогать себя между ног и сзади, а делать это в присутствии Альберта невыносимо даже в теории — щёки жжёт, а живот горит, и у Альберта место в первом ряду с отличной видимостью на все детали. Его хриплое дыхание приобретает рычащие ноты, и Финни рад, что вода заглушает все прочие звуки — он надеется, что ничего не происходит, что Альберт просто смотрит, застыв каменным изваянием, но вряд ли это так. Парни, подглядывающие за девчонками, обычно не удовлетворяются одним наблюдением — они мечтают сделать много больше, только не имеют возможности, но у Альберта нет никаких ограничений.       Альберт может претворить в жизнь всё, что пожелает, и у Финни кружится голова и рвота подступает к горлу, когда он вспоминает услышанные похабные разговоры.       Он умрёт, упадёт замертво тут же, если Альберт сделает с ним одну из этих мерзких вещей, просто рухнет с остановившимся сердцем и опалёнными внутренностями.       нетнетНЕТ       Но Альберт ничего не делает — Альберт смотрит, а Финни направляет свои дрожащие руки, покрытые мыльной пеной, к паху, и когда его пальцы смыкаются на члене, то Альберт издаёт утробный чудовищный рык, заставивший Финни испуганно подпрыгнуть и распахнуть веки.       Он жмётся к стене и таращится большими глазами на Альберта, который уже не сидит на унитазе — он стоит в паре шагов от ванны, тяжело дышащий, с крепко сжатыми кулаками и топорщащейся ширинкой, и Финни едва не скулит, пряча руки за спиной и горбясь, будто в какой-то момент он сможет съёжится настолько, что потеряет для Альберта всякую ценность.       Но это, разумеется, не так — Альберт смотрит на него чёрными глазами, а его маска шакальи скалится, и он похож на зверя, жаждущего вонзить зубы в истекающую кровью плоть и сожрать. — Продолжай. — Что?       Крик бухается вниз, обратно в грудь, и там становится слишком тесно, и ему кажется, что его грудная клетка вот-вот разорвётся — а слёзы давят на глаза и зачем-то обостряют зрение.       Финни послушно и лихорадочно намыливает задницу, опустив голову, ощущающуюся как огромный гнойный пульсирующий нарыв, и пялится на стопы, вокруг которых стекает в слив вода — радость от принятия душа улетучилась, смылась в канализацию вместе с потом, пылью и мылом с запахом персиков, и Финни готов сидеть в чёртовом подвале бызвылазно, покрываясь коркой, только бы не раздеваться перед Альбертом снова.       От жара в животе у него, наверное, появилась язва.       Робкий косой взгляд из-под чёлки, и он видит каждую мелкую царапинку, каждую потёртость на маске, и мечтает раствориться и стечь в слив вместе с водой — но вот пора заняться волосами, и сейчас ему страшно закрывать глаза, как в детстве, когда казалось, что чудища поджидают под ванной и в бачке унитаза, готовые наброситься в ту же секунду, как он сомкнёт веки.       Только теперь чудище настоящее и оно не исчезнет — Финни дергано хватает бутылку шампуня, но Альберт коротко выдыхает «не это», и он берёт другую, запоздало догадываясь, что первый, персиковый шампунь, должно быть, принадлежит таинственному гостю.       Финни будет пахнуть как Альберт — Финни поджимает губы, зажимая зубами, и думает, что лучше бы от него воняло застарелым потом.       Но пальцы на автомате втирают шампунь в волосы, дёргая спутанные пряди, но времени распутывать их нет, нужно как можно быстрее открыть глаза и увидеть, что делает Альберт — его рычащее дыхание настолько близко, что кажется, будто он нависает сзади и специально склоняется к уху.       Паника бьёт под дых, так же жёстко и дезориентирующе, как хулиганы из школы, и Финни задыхается — ноги слабеют, словно кто-то выкачивает кальций из костей, а пальцы немеют.       Финни холодно снаружи и жарко внутри — он выкручивает кран холодной воды, усиливая напор, и лихорадочно вымывает шампунь, игнорируя натягивающие кожу мурашки. — Хочешь заболеть?       Низкий грубый голос взрывает что-то в голове, и Финни мгновенно вскидывается, вытирая глаза от влаги и всматриваясь в Альберта, стоящего всё там же, но с большим махровым полотенцем в руке. Он фыркает, закрывая краны, и широко растягивает полотенце, приглашая — Финни не хочет, но выбора нет, не было и вряд ли будет, и он шагает из ванны на коврик, позволяя Альберту завернуть его в тёплый кокон и обнять.       Финни почти упирается носом ему в грудь и заставляет себя не смотреть вниз, пока неожиданно чуткие и аккуратные руки вытирают его. Но тяжёлое дыхание выдаёт Альберта, и Финни молится, чтобы эти руки не коснулись его без преграды полотенца — чтобы они вообще больше никогда его никак не коснулись.       Но бога в этом месте нет — Альберт становится на колено, бессмысленно медленно и смущающе интимно ведя от паха до щиколотки, и Финни мечтает провалиться сквозь землю.       Он обнажён, открыт и уязвим, а Альберт приподнимает его ногу, тщательно вытирает каждый палец и ставит ступню себе на бедро, так, будто это что-то значит, будто Финни излишне хрупкий и драгоценный, и нежность выплёскивается с углекислым газом и заполняет комнату — Финни хочет убежать, заехать коленом по подбородку и закрыть дверь с той стороны. Но Альберт отсоединяет нижнюю часть маски и, придерживая его голень, припадает губами к стопе — и Финни не может даже задушено пискнуть, даже моргнуть, тупо таращась на склонившегося Альберта. Это всё неправильно, этого не должно быть, но оно есть, он ощущает тёплое дыхание, чуть мозолистые пальцы, шершавые губы и пропитавшую ванную похоть — он ощущает Альберта.       И мечтает потерять все пять чувств — только бы прекратить это, только бы угомонить панический визг в голове, только бы потушить пожар в животе, только бы стереть Альберта из себя.       Но Альберт поднимается, возвышаясь мерзостью взрослой жизни и грязной неотвратимостью, и Финни встречает его взгляд, заставляя себя быть храбрым, хотя бы чуть-чуть — до самого конца, что бы этот извращенец ни решил с ним сделать.       Альберт смешливо фыркает и уходит, обещая принести ему чистую одежду.       Финни обессилено падает, больно ударяясь, и истерически смеется сквозь плач.       Сегодня ему повезло.

***

— Ещё одно ебучее слово — и я выпотрошу тебя как свинью, прямо тут, на улице. И задушу тебя твоими же кишками.       Кончик ножа голодно впивается в кожу, жаждущий погрузиться до самой кости и пустить кровь, и всё тело сотрясает дрожь — страха, адреналина, холода, затушенной отчаянием надежды. Финни застывает, часто и поверхностно дыша, почти задыхаясь, и локоть Альберта, прижимающий за шею, воспринимается петлёй, отчего рефлекс бороться и бежать невыносимо змеится внутри, в каждом дюйме тела, превращая кровь в кипяток и стреляя молниями в нервы.       Финни боится умереть — но он так сильно надеется, что кто-то действительно услышал его и выйдет проверить, сумеет заметить их и сделать что-то, что спасение, уже осевшее сладостью на языке, не растворится, не исчезнет как предрассветный туман.       Волосы Альберта щекочут ухо, когда он поворачивается, чтобы взглянуть на что-то на другой стороне улицы, и Финни с трудом заставляет себя не елозить и молчать, хотя щекотка лишь усугубляет его положение, ударяя по гиперчувствительной нервной системе с утроенной мощностью. Но рисковать получить нож в сонную артерию он не станет, послушно лежа и вслушиваясь в тишину, нарушаемую только их тяжёлым дыханием.       Быть так близко к Альберту отвратительно, он прижат спиной к его груди настолько плотно, что ещё немного и чужие рёбра срастутся с его позвоночником.       Глаза печёт от непролитых слёз обиды, и когда свет на террасе дома, жильцов которого он мысленно молил о помощи, гаснет, а Альберт расслабляется, облегчённо вздохнув, Финни понимает — всё, теперь ему конец, теперь его отлупят ремнём не просто до потери сознания, как остальных, его забьют до смерти. Наверное, его даже можно будет назвать чёртовым счастливчиком, если Альберт ограничится одним ремнём.       Всхлип, пузырящийся в горле, не успевает вырваться — его грубо переворачивают, седлая, и Финни давится воздухом, смотря на Альберта снизу вверх. — Споки-ноки, дурной мальчишка.       Чужая клокочущая ярость ударяет по сознанию на мгновение раньше, чем кулак врезается в лицо, и Финни не произносит инстинктивное «простите, не надо».       Зрение теряет фокус, превращая всё в воду с разлитыми красками тёмных цветов, и в ушах повисает звон, противный и раздражающий, но тело совсем ненастоящее и странно тяжёлое, и он не может даже болезненно простонать. Его бесцеремонно подхватывают и куда-то несут, и тошнота заполняет желудок, грозясь вылиться в пищевод и следом в рот, и Финни отстранённо думает, что если его вырвет на Альберта, то быстрой смерти можно будет точно не ждать. — Ты действительно оказался особенным, да, Финни.       Злой голос вырывает из тошнотной мутной пелены, возвращая в реальность, в ужасное здесь и сейчас, и Финни заставляет себя преодолеть головокружение, приправленное болью, и открывает глаза, уставившись на Альберта, нависающего над ним. Запах резины неприятно карябает пульсирующее сознание, и он слабо стонет, приподнимаясь и пытаясь сообразить, где он — и по темноте вокруг и низкому потолку понимает, что в фургоне.       И Альберт рядом — стоит на коленях, тяжело дышит и гневно разглядывает. Наверное думает, каким способом его лучше убить и где спрятать то, что останется от тела. — А ты крепче, чем кажешься.       Насмешливый ядовитый фырк слышится громче, чем есть, и Финни кривится, слизывая солёную кровь и сосредотачиваясь на ней, но его всё равно тошнит, а стены меняются местами с потолком и полом. Ему нужно что-то одно, и он невольно останавливается на половине маски с опущенными уголками губ, заторможено понимая, что он, в общем-то, видел лицо Альберта целиком, нужно только сопоставить две половины, соединить — но мысли вязкие, плохо склеиваются между собой и отдают жжёной карамелью.       Финни изучает маску и открывшееся лицо, но в полутьме почти ничего не видно, только сумасшедший блеск глаз — густые тени почти живые, и Альберт выглядит настоящим демоном, проникшим из ада на землю. Может, он выполз из той уродливой, пропитанной ржавчиной трещины в подвале?       Смешок звучит неуместно, и Альберт озадаченно склоняет голову к плечу, разглядывая его в ответ, и Финни тушуется, ощущая, как звон утихает, а всё перестаёт кружиться. От побоев школьных хулиганов всё же есть польза, его организм приспособился и научился быстро восстанавливаться, и он испытывает нечто, напоминающее благодарность — кто бы знал, что то, что раньше воспринималось кошмаром и пыткой, поможет ему в настоящем кошмаре. — Видимо, я ударил тебя слишком сильно — но ты заслужил это. Ты заслужил гораздо, гораздо больше, Финни.       Он знает, что услышит, и страх перед болью, перед агонией, сводящей с ума и превращающей в животное, смыкается ошейником на шее. — Ты был плохим мальчиком, Финни. Очень плохим.       Билли говорил, что умолять бесполезно, что Альберт будет делать то, что прописал в своём сценарии, и ничто не способно изменить и строчки — но Финни страшно, больно и плохо, и он знает, что Альберт уже изменил, что всё пошло не так с самого начала, и шанс есть. Призрачный, ссохшийся, умирающий — но шанс, и он воспользуется им, чтобы протянуть дольше, чтобы дать копам время и в конце концов вернуться домой, к отцу и Гвен, чтобы встретиться с миссис Ареллано и сказать ей, что её сын в лучшем мире и больше не страдает. — Мне, мне жаль. Простите.       Изумление тягуче разливается по салону, и Финни осмеливается взглянуть на его лицо, с облегчением и ноткой радости замечая, что от ярости ничего не осталось. Альберт шокирован, явно не ожидавший подобного, и всё снова идёт не по плану, а значит, наказание вовсе не обязательно. — Я больше не буду.       Смех, приглушённый маской, будит начавший засыпать страх, и Финни кусает губы, нервно впиваясь пальцами в джинсу — то, что Альберт смеётся, является хорошим признаком или плохим? Он должен продолжать или лучше заткнуться? — Всё действительно идёт по пизде, не так ли.       Альберт, посмеиваясь, вздыхает и расслабленно откидывается на дверцу, поджимая одну ногу под себя, а вторую сгибая в колене и устраивая сверху руку, и напряжение, сковавшее их обоих, рассеивается, а холод полноправно забирается под одежду, дотягиваясь до костей. Было бы славно выпить чаю с лимоном и лечь в постель, но его ждёт подвал и голый матрас, и он ёжится, уже представляя, как свернётся калачиком и будет стучать зубами, обливаясь слезами и соплями.       Нужно что-то предпринять, убедить Альберта хотя бы не бить его, но Финни совершенно не представляет, что сказать — отец тоже никогда не слушает оправдания, проще перетерпеть и спрятаться, чем пытаться достучаться до затуманенного алкоголем разума. Но Альберт не пьян — Альберт маньяк, психопат и садист, и он не может даже вообразить, что в принципе можно сделать или сказать в такой ситуации. Просто молить явно недостаточно, что ещё?       Встретившись с ним взглядом, Финни решает, что пошло всё к дьяволу — хуже уже точно не будет, так что лучше всего просто идти напролом. Здесь ведь нет телефона и советов предыдущих жертв, да и вряд ли они могли бы помочь. — Вы будете меня бить? А потом убьёте?       Альберт вскидывает брови, а затем задумчиво щурится, потирая пальцы. — А что, по-твоему, делают с дурными мальчишками вроде тебя? К тому же, отпустить тебя я не могу, но и оставить тоже — с тобой всё неправильно. Всё слишком…       Он замолкает, ища подходящее слово и не находя его — или просто не желая озвучивать, и Финни досадливо морщится, бросая взгляд в крохотное оконце, открывающее вид на улицу, скудно освещённую фонарями. Пытаться снова бессмысленно и равносильно самоубийству, Альберт просто воткнёт в него нож, не став церемониться, да и он не сможет даже из фургона выбраться, не то, что пробежать куда-то, особенно в нынешнем состоянии.       Остаётся только договориться с Альбертом, но как?       Финни садится, обнимая колени, и ёжится от холода. Внутри что-то дрожит сотней тоненьких ниточек, готовых оборваться, и он уверен, что когда это случится, то его накроет истерика, долгая, громкая и болезненная, после которой что-то изменится и никогда не станет прежним. — Впрочем, наказание бывает разным.       Надежда вспыхивает быстрее, чем он успевает окончательно осознать смысл фразы, и Финни поднимает голову, широко распахнутыми глазами уставившись на Альберта и не осознавая яркого свечения радости, отражающегося на его лице.       Но Альберт видит и усмехается, похлопывая себя по бедру. — Ты уже мастурбировал?       Финни вспыхивает от стыда, невольно вспоминая, как разглядывал журналы и фантазировал, и скрещивает лодыжки, желая отползти назад, подальше от Альберта, но отступать некуда. — Да. — Тогда иди сюда и поработай для меня руками.       Он застывает, нелепо открыв рот, и пытается осознать сказанное, но мозг отказывается обрабатывать приказ и просто виснет — Финни смотрит на Альберта и не понимает.       Почему?       Но Альберт не в настроении ждать, он змеёй вытягивается и хватает его за руку, дёргая на себя, и Финни, не удержав равновесие, утыкается лицом ему в обнажённую грудь, замирая и боясь даже вдохнуть. Под его ладонью ощущается крепкое бедро, а в нос бьёт чужой жар и запах кожи, и смущение выкручивает кишки, сворачивая в узел — ему хочется отстраниться и убежать, но Альберт за поясницу притягивает его ближе, устраивая между ног. — Выбор за тобой, малыш.       Чиркнув носом по коже, Финни отодвигается, опуская глаза вниз, на пах, и не знает, что делать — подчиниться или нет? Он не хочет боли, но трогать Альберта мерзко даже в мыслях, даже сама идея подобного вызывает отторжение, но альтернативы ведь, в сущности, нет, ничто не помешает Альберту сначала избить его, а потом изнасиловать.       Изнасиловать — это слово прожигает сигаретой виски и бахает мешком по затылку.       И почему он так старательно забывал, что Альберт не только садист и убийца, но и извращенец? — Поцелуй меня.       Финни не знает, как сделать это через маску, а Альберт не намерен ему помогать.       Ублюдок.       Если он увидит его настоящее лицо, то живым пробудет явно недолго, но выполнить приказ нужно, иначе шансы снизятся прямо сейчас, а не в отдалённом будущем — но рисковать Финни не собирается. Он закрывает глаза и на ощупь стягивает маску, откладывая в сторону и беря лицо в колыбель ладоней, ощущая лёгкую щетину, колющую кожу.       Момент растягивается, их дыхания смешиваются, и Финни не знает, кто первым подался вперёд — просто вот их губы на расстоянии пары дюймов, а вот уже чужой язык вылизывает его рот.       Это странно, непривычно и совершенно точно ненормально, но думать нет времени — Альберт тискает его задницу, вжимая его в себя, и Финни перестаёт быть холодно. Ему жарко, он горит, а кислота жрёт его, начав с желудка — и он ничего не может поделать. Он вынужден отвечать на поцелуй, осознавая, что это его первый раз, но всё совсем не так, как он представлял, непохоже ни на йоту, и нечто гадкое шевелится клубком червей внутри.       Его первый поцелуй достался совершенно не тому человеку.       Альберт отпускает его, лизнув по линии подбородка, и когда Финни осмеливается открыть глаза, он уже в маске, приглушающей дыхание — но верхней части нет и ничто даже не сдерживает похоть в глазах. Кажется, что тени только подчёркивают её, и Финни, тихонько всхлипнув, опускает руку и расстёгивает его штаны, ощущая пальцами твердеющий член.       Наверное, это хорошо и удастся быстро закончить.       Наверное, это значит, что его не отпустят.       Финни не уверен, как конкретно действовать, и, вытащив член, осторожно дотрагивается по головки, отодвигая крайнюю плоть и пытаясь вспомнить, что он делал с собой — но это ведь не он, его рука слишком маленькая, и когда он обхватывает ствол, то разница в размерах заезжает кулаком в нос. Всё по-настоящему, он собирается дрочить взрослому мужчине, чтобы тот его не забил до смерти, и это какой-то наркотический бред.       Но горячая тяжесть в ладони слишком реальна, как и большие руки, держащие его за ягодицы.       Взволнованно поёрзав, он усаживается удобнее на чужом бедре, облизывая влажные губы, и шмыгает подозрительно хлюпнувшим носом, вторую руку устраивая на гладкой груди, ровно напротив сердца — мощный пульс ударяет в центр, и на секунду мелькает желание проломить кости и вырвать чёртову мышцу с корнями. Но у него банально не хватит сил, к тому же, пусть Альберт и жестокое чудовище, Финни не уверен, что у него достаточно духу убить человека, тем более голыми руками — это слишком, это черта, которую он не хочет переступать. Но, если копы продолжат копошиться в своём офисе, то, вероятно, ему придётся действовать — сигануть на другую сторону и никогда не вернуться обратно.       Альберт стукается затылком об дверцу, хрипло дыша, но ничего не говоря — кажется, неумелая ласка его полностью устраивает, и Финни усиливает нажатие, размазывая обильно выступающую смазку и неосознанно чуть сжимая пальцами упругие грудные мышцы в ответ на гортанный стон.       Финни молится всем богам и дьяволу, чтобы Альберт поскорее кончил — кто-то в его голове шепчет, что нужно сделать что-то ещё, забить последний гвоздь, но поцелуй больше недоступен, а идей для пошлых фраз нет. Только совсем избитые и нелепые, подсмотренные в журнале, но произносить их чересчур стыдно, даже самому себе.       Может, нужно дотронуться до Альберта где-то ещё?       Задумчиво окинув взглядом голую кожу, Финни глубоко вдыхает, круговыми движениями поглаживая грудь Альберта, и склоняется к ключицам, легонько прикусывая и в тот же момент с силой потирая головку — и Альберт, утробно рыкнув, кончает, пачкая его руку. — Теперь я хороший мальчик?       Язвительное поддразнивание в такой ситуации определённо дурная затея, но адреналин стучит в голове и глушит здравый смысл — наверное, дело в том, что он не оправился после удара. Но Альберт не злится, он усмехается и притягивает его за шею к себе. — Да, Финни. Теперь ты хороший мальчик — мой хороший мальчик.