Глава IX. Май, 2026 год (часть I).
2 июля 2014 г., 13:59
Май, 2026 год.
«Так больно. Мне всегда больно. Я чувствую, как взрослею. Чувствую телом, головой, а главное сердцем. И чем старше я становлюсь, тем больнее я проживаю каждый день. Мне тяжело дышать, двигаться, думать. Я никому не говорю об этом. Мама и дядя Элайджа гордятся моей силой духа, моим достойным молчанием, раннему умению красиво и интересно рассуждать о жизни, и невероятными успехами в деятельностях разных направлений. Я же всегда напоминаю им, что так и не научился рисовать и любить посещать картинные галереи. Они же не научились видеть меня насквозь, я как яркая обёртка, под которой доживает свои последние дни совсем непримечательная конфета, срок годности которой вот-вот истечёт. И об этом знает только один человек. Тот, в котором я разочаровался… давно. Раньше я боялся признать это, ненавидел самого себя за эти мысли, но как только я смело впускаю их в свою голову, то чувствую облегчение, хотя бы ненадолго. За ним следует долгий путь к самому себе. Кем я был? Кем я стал? Я сам себя не понимаю. Только он, папа, знает меня. Он разбирается во мне, как и в рисовании своих картин, но их он любит больше. Я снова корю себя за такие мысли, но чувствую торжественно-печальное чувство – я тоже знаю его. Мне радостно за свою маленькую победу над папой, и мне печально признавать этот факт – то ли к сожалению, то ли к счастью, уже доказанный мной. Мы не помогаем друг другу. Может быть, ему и не нужна моя помощь, я же жду её от него, единственного человека, кто не запутался во мне. Несмотря на это, он продолжает делать мне больно... несмотря на его трепетную любовь ко мне, он, как и прежде, пытается отнять у меня самое ценное: мою глупую, как он выразился, доброту, мой страх перед злом, а самое главное – её, Адель. Ту девушку, которую я люблю.
Я не знаю, видим ли мы с ней друг друга насквозь. Мы просто знаем, что мы одно целое, и это «целое» затоптано обычными прохожими, потеряно и забыто этим миром и собственными близкими людьми. Мы одиноки, и нам нравится это. Нам не нужно узнавать друг друга, не нужно думать, какой шаг будет следующим, потому что мы знаем, что всегда поступим одинаково-правильно. Не думаю, что где-то на Земле существует уверенность, непоколебимая и вечная, какая живёт между нами. Уверенность друг в друге не рождалась в процессе наших встреч, слов, поступков, чувств, она вселилась в нас с первых секунд нашего знакомства. Наши души очень сложны, но вся прелесть в том, что распутывать эти нити нам не следует. Это участь других людей. Папа же давно справился с этой задачей».
Я отрываю ручку от исписанной страницы и перелистываю на чистую, пустую. Они такие тонкие, эти страницы, что очень огорчает меня, ведь каждый раз, когда эта толстая, но хрупкая тетрадь в моих руках, я планирую не расставаться с ней весь день. Это подарок от Адель, это частица меня, которая «поддерживает» мою жизнь, как портрет той незнакомки «помогает жить» папе.
«Ра от Адель. Богу Солнца от Небесной Звезды».
Её руки сделали эту тетрадь, она прикасалась к ней, а маленькая капелька клея, по-видимому, непослушно упала с её пальчика.
«Здесь вся твоя летопись жизни».
Папа и д.Элайджа рассказали мне о своей традиции не только проживать эту жизнь, но и писать её, писать летопись своей жизни. Зачем? Я не понимаю, но точно знаю, что мне нравится это. Папа пытался запретить мне делать это в самодельной тетради, срок годности которой вот-вот истечёт, но я посмел возразить ему, и, к сожалению, не почувствовал вины.
- Кем я стал? – произношу вслух.
- Особо ни кем, но уверен, что станешь. С сегодняшнего дня, - папин голос нисколько не радует, лишь предсказывает беду.
- С Днём Рождения, сын… - это звучит не торжественно, а гордо.
- Спасибо. Ты последний, кто поздравил меня.
- Прости, я был занят подготовкой к празднованию твоего четырнадцатилетия, - уже торжественно.
Мы вышли из комнаты и папа самодовольно указал рукой на второй этаж и двор нашего дома.
- Тебе нравится, сын? – я видел как он волновался, как терпеливо и трепетно ждал моего ответа, который был так для него важен.
- Красиво. Спасибо, папочка, - я ненавидел себя за неискренность. Я говорил неправду, потому что не понимал ничего в красоте.
Был ли прекрасен наш дом в этот день? Всё было в королевском стиле, по-другому я не знаю, как назвать это. Огромные тяжёлые тёмно-красные шторы в дверных проёмах, старинные такого же цвета ковры, только будто запылённые, мягкие, но неудобные кресла с резными элементами из тёмного дерева, огромный стол с королевской едой, которую я мог видеть в учебниках истории и в энциклопедии «Замки», а ещё был трон, настоящий королевский трон… На стенах картины в золочённых рамках, написанные не хуже чем те, которые пылятся в Лувре. Написанные моим отцом. Там был я. Я не понимаю ничего в искусстве, но точно знаю, что это великие творения, что это прекрасно и сверхталантливо.
- Это лучшие твои картины, - каждое слово честное и искреннее.
- Наконец мой сын оценил мой труд, - всю свою жизнь я вижу эту улыбку, не стареющую, и мне впервые стало обидно за нас мамой - мы другие и я привык к этому.
- Я всегда восхищался той незнакомкой, - я говорю это, зная, что причиню боль папе. Зачем я поступаю так с ним, я никогда не был таким.
Он лишь улыбнулся самому себе, а я ему – значит, я не сделал ему больно.
- Нарисуй портрет Адель и это будет твой второй лучший подарок своему сыну.
За дверью слышна подготовка к празднику: звон бокалов, мамино руководство, звук передвигающихся массивных стульев. А мы с папой сидим в его кабинете, в уже любимой мне тишине, означающей, что он рисует, что он снова другой, а я уже не нуждаюсь в заботе, я взрослый, храбрый воин.
- Её трудно рисовать, - я вмиг понял, что слышу предсказывающий беду голос, а не голос «рисующего папы».
- Почему?
- Потому что я не помню черты её лица. Она одна из тех людей, которых можно срисовать только с натуры, а не с мысленного образа. Она не запоминающаяся личность, - это говорит голос уже привычного мне человека, будто бы ненавидящего мою Адель.
Никогда ещё я не чувствовал ярость так мгновенно.
- А она запоминающаяся? – в моих руках портрет незнакомки, которую я за незначительное время уже успел возненавидеть.
- Положи туда, откуда взял.
- Ответь!
Мама не раз заходила в кабинет, не раз смотрела на папу осуждающим взглядом, не раз заставляла нас поторопиться. Я лишь слушал папу, забыв о своей ярости. Он лишь говорил, забыв о настоящем себе. Говорил о незнакомке, о её внешности.
- Её черты лица... они настолько запоминающиеся, что не рисовать её портрет каждый день невозможно.
- Она существует? Или это мысленный образ?
- Иногда сам не понимаю, - он грустит, его грусть похожа на мою… к Адель.
- Если она существует, то как её зовут?
- Ты хочешь, чтобы Адель пришла к тебе на День Рождения?
Мне больше не нужно ничего, ни имя этой незнакомки, ни вся её история, ведь сегодня я снова увижу мою Адель.
Когда я выходил из папиного кабинета, я сквозь оглушительную радость услышал лишь:
- Обязательно запиши этот день в летопись. С твоей риторикой это получится красиво и эпично, - отчего-то это был холодный, издевательский голос, но сейчас мне совершенно всё равно, в голове лишь Она.
