Глава VIII. Апрель, 2026 год.
25 марта 2014 г., 18:53
Апрель, 2026 год.
Смотрю я сейчас на солнце и вспоминаю жёлтую от его света папину комнату, вспоминаю своё облегчённое состояние после острой боли в голове, вызывающей странные картинки перед глазами, вспоминаю влажное тело и солёный вкус пота на губах. Я приводил своё дыхание в порядок, а мои уши слушали крики со двора дома. Софи, которую я до сих пор называю волшебницей, говорила со мной о добре, зле и… папе.
- Как тебе Франция? – Адель, подобно мне, лежала на зелёной траве и, смотря в ясное небо, жмурилась от солнца. Мы никогда прежде не ложились на эту траву и пытались как можно меньше топтать её, бегая по полю. Сейчас же всё было по-другому, что и заставило меня вспомнить о далёком разговоре с Софи.
- Франция, как Франция. Такая же, как и в учебнике истории. Такая же обычная, как и Новый Орлеан, - я думал не о ней, точно не о ней.
Адель была грустна. И я уверен, ей было совсем не интересно думать и слушать об этом городе, потому что мы оба ненавидели его.
- Ты так говоришь, потому что не туда хотел съездить? – моя милая Адель, ты не хочешь говорить об этом, но заставляешь себя, чтобы не лежать здесь, на поле, около кладбища, в тишине, думая о тех месяцах разлуки, о том, что зло добралось и до нас.
- Я так говорю, потому что я впервые испытал ненависть и зло, - я закрываю глаза, так как частичка меня всё ещё верит в святой образ солнца, и я стыжусь смотреть на него, когда произношу такие слова.
Адель отворачивается от меня, ложась на бок. Нам больно, но она достойна того, чтобы заплакать, а я нет – я мужчина, я сын Клауса Майклсона.
- Помнишь, как мы с тобой не верили словам Софи, что зло живёт не только ночью, но и днём? – продолжать ли мне или дождаться ответа?
Не хочу слушать тишину, не хочу мучить мою Адель.
- Оно живёт каждую секунду. Там, в Париже, оно было со мной постоянно. Вместе с ним пришла обида, отчаяние, пустота и тоска за тобой. Мне было легко ненавидеть самого себя, но как я мог испытывать это чувство к папе? Я знаю, я уверен, что люблю его всем сердцем, но я понимаю, что его поступки мешают мне делать это чисто и всегда. Тогда Софи говорила мне, что зло заполонило этот мир, она убеждала меня в том, что я скоро пойму это. Уже через пять лет я понял это. Зло исходит от каждого, даже от нас с тобой, Адель. Нам не убежать от этого. Мы уже не боимся того, что трава, на которой мы лежим, погибнет, того, что она будет измята под нашими ногами, когда мы будем идти по этому полю. Мы уже не восхищаемся этой природой. Знаешь, раньше я осторожно бегал здесь и разговаривал с ней, что-нибудь спрашивал у неё. А сейчас я не прихожу сюда один, мне кто-то нужен, потому что я не чувствую добро от солнца, травы, воздуха. Мы уже не улыбаемся, Адель. Мы несчастны. Я настолько ужасен, что виню во всём папу. Но потом снова заставляю себя вспомнить слова Софи: она хотела, чтобы я также поверил в то, что любовь папы несколько другая, что ласка и нежные слова не всегда спасают человека. С самого детства нужно учиться не бояться жестокости, чтобы в дальнейшем защитить людей, которых ты любишь. Папа выбрал этот путь и хочет, чтобы я тоже начал жить также. Но я не могу. Мне плохо от той мысли, что я впущу в свою жизнь зло. Я хочу остаться таким, каким был с тобой до нашей разлуки. Я не хочу каждый раз мучиться от того, что испытал хоть частичку зла.
- У меня все те же чувства, - Адель повернулась ко мне. Я понял, что моя любовь стала ещё сильнее, когда я увидел её заплаканное лицо: зеркало слёз не позволяло мне видеть серые, абсолютно прозрачные глаза. Я полюбил их за уникальность – их будто не было, настолько они были прозрачны, как и вся она. Будто сделанная из воды, кристалла, стекла, из солнечного лучика. Что волосы, что ресницы, что кожа – всё белое, всё чистое. Казалось, её силуэт не способен загородить собой пространство. Вся она была невидима. И во всё это я был влюблён. Все люди были яркими пятнами на улицах и в помещениях, Адель же, подобно, призрачному образу пролетала между ними, и я думал: «Вот оно – воплощение невидимого добра». Папа говорил,что она невзрачна, а я не знал обижаться ли на это суждение или нет. Я, как и все, был ярким пятном, и я не любил это. Моя кожа всегда загорелая, так как всю свою жизнь я провёл на улице, занимаясь физической нагрузкой с папой, а именно боевыми приёмами, скачками на лошадях и т.д. Меня часто называли итальянцем, потому что мои волосы и брови имели тёмный цвет. Мы были разные – чёрное и белое. И моя внешность никак не соответствовала моей душе. Я чувствовал это.
- Знаешь почему? Потому что мы не можем друг без друга. Как только мы отдаляемся, мы становимся слабыми, и никто не в силах нам помочь – нас никто не понимает. Мы другие. И когда мы не вместе, то снова одиноки. Иногда мне кажется, что нам нет места в этом мире.
- А я иногда думаю – достоин ли мир такой любви, как у нас?
Смотрю я сейчас на луну и понимаю, что целый день я провёл с Адель. Я настолько ужасен, что мечтаю о том, чтобы те месяцы, которые мы провели вдали друг от друга, превратились в те, которые мы проведём вместе. Пусть даже здесь, около кладбища.
- Ты боишься смерти? – лицо Адель высохло от слёз. Полная луна доказала это.
- Я не думал об этом. Никогда.
- А я думала. И сейчас я в сотый раз убеждаюсь, что не боюсь её.
Мы посмеялись над тем, что весь день просидели в этом странном месте.
- Думала о том, почему смерть кажется людям такой страшной? Мы с тобой сейчас смело можем сказать, что она не страшнее чем эта жизнь, - Адель наслаждалась своими рассуждениями.
- Почему же все боятся её? Почему она считается наказанием?
- Мне кажется, люди не понимают, что боятся не смерть, а расставание. Расставание с теми, кого теряют. Это, действительно, страшно. Мы с тобой недавно узнали об этом.
- А тот, кто вот-вот станет её избранником? Тот, кому не с кем расставаться? Неужели он тоже не боится её?
- Боится, потому что очень глуп. Это просто другое измерение, уверена, не хуже чем жизнь. Когда человека никто не держит здесь, на этой Земле, то ему тем более не должно быть страшно.
Я увидел вдали силуэт Софи. Мы вмиг поняли, что пора возвращаться домой, что скоро в город приедет папа, который не должен знать о нашей встрече.
- Спасибо за этот день Софи!
