жизнь прекрасна, но бессмысленна

      Надо признать, отходняк затянулся. Уже неделю, как мы с Риком валялись аморфными субстанциями на диване в гостиной и пялились стеклянными глазами в телек. А ведь в первый день я даже порывался пойти в школу. Но потом мама была счастлива сообщить, что меня отстранили от занятий до следующего семестра.       Рождество прошло как в тумане. Вроде приезжали бабушка Джойс и дедушка Леонард. Без любовника на этот раз. Вроде, опять же.       Слева показалось шевеление. Невольно, захотелось обернуться, хотя я уже успел смириться с атрофирующим действием того стрёмного порошка, что засыпал в меня деда, стремясь вернуть печени хоть сколь-нибудь приличный вид.       Совершенно внезапно, получилось. Шея с тихим щелчком изогнулась и я смог увидеть дедушку, что без интереса поглядывал на циферблат своих наручных часов. В его лице читались безмятежность и разочарование.       — Там ээээ на крыльце этот твой сидит. — оповестил учёный и его рука безвольно рухнула на диван, слегка задев меня по бедру.       Кто такой «этот твой» я не понял, но и кандидатов было немного — плюсы антисоциальной модели поведения. Может быть Кисэ, Мич или, что уже вряд ли, мистер Каспиан. Последний недавно набрал десять миллионов просмотров на ютубе и свалил в Вашингтон творить великие дела. То есть посылать американское правительство на хуй не со школьной сцены, а с трибун своей избирательной кампании.       — У ме-меня не по-по-получается встать. — пробормотал я.       — Ты даже не попытался, Морти. — справедливо заметил мужчина.       Ну я честно попытался. Мышцы натужно заскрипели, я смог немного оторваться от мягкой нагретой поверхности дивана и от ужаса происходящего тут же завалился обратно.       — Всё ра-равно не п-по-получается, Рик.       — Нужно прилагать больше усилий, пиздюк.       — Нету. — несмело соврал я.       — Бля, мелкий, собери яйца в кучу и поговори с ним.       — Страшно.       — Всегда страшно. Но сделай, как я.       Я с любопытством и ожиданием посмотрел на Рика, который был уверен, что продолжать не стоит. Но, заметив мой взгляд, устало выдохнул, и, как последнему дебилу во Вселенной, разжевал:       — Как мудак, Морти. Веди ээээ себя как мудак.       — Ладно. — тихо выдохнул я.       — Что ты там промяукал, мелкий? Нихуя не слышно. — пробурчал дед.       Набрав в лёгкие побольше воздуха, а в недавно возвращённые яйца высокоуглеродистой легированной стали, я одним небрежным движением поднялся и ёбнулся на кофейный столик, не рассчитав сил. Так что воздух вылетел впустую. Выровнявшись, однако, я набрал его снова и, гордо шагая в сторону прихожей, сообщил:       — Я сказа-ал, Рик, чтобы т-ты шёл на хуй!       Одеваться, обуваться, даже шарфик какой взять мне показалось излишним. В теле проснулась вся та молодецкая удаль, что подавлялась ранее, так что на крыльцо я вылетел в шортах и майке. Босые ноги обожгло о тонкий слой мокрого снега.       — Привет. — несколько удивлённо поздоровался Кисэ, обернувшийся на шум.       В стильном костюме, со слегка подразвалившейся укладкой и бутылкой виски в покрасневшей от холода руке, мужчина выглядел очаровательно. Чёрные глаза, что на секунду расширились, когда я вылетел на улицу, снова стали устало-скучающими. И немного пьяными. Так тоскливо пьяными.       Говорят, что нельзя пить, если тебе грустно, но это совет очень странный. Во-первых, потому что есть люди вроде меня, что от алкашки веселеют неотвратимо и стабильно. Во-вторых, даже если вы продолжите страдать, поверьте, пьяным это делать намного приятней. Ну и романтики своей добавляет.       Пить нельзя только тем, кто склонен к саморазрушению. Хотя нет. Кто я такой, чтобы что-то кому-то запрещать. Хотите бухать — бухайте. Хотите скинуться с моста — милости прошу. Присоединиться не всегда обещаю, но и ездить по мозгам точно не стану.       — Привет. — поздоровался я и усадил задницу, прикрытую только тонкой пижамной тканью на ледяную ступеньку.       Улицы ещё сохранили рождественский шарм. А сейчас, в ночи, так и вовсе выглядели волшебно. Везде гирлянды, подсветка, молодцы-соседи украсили дома. Всё светилось, мигало, оседая в жадном до информации мозге приятной тяжестью.       — Будешь? — мне протянули бутылку.       Внутри всё протестующе заворочалось и захотелось блевать.       — Нет, спа-пасибо.       Мужчина пожал плечами и приложился на пару секунд к горлышку. Несколько глотков крепкого алкоголя не заставили его поморщиться.       — Видел, что ты со своей поехавшей семейкой устроил на похоронах Джесс. — флегматично проговорил Кисэ, глядя на жёлтый серп луны, что как-то особенно холодно освещал тонкие клубящиеся облака на фиолетовом небе.       — Во-возмущён?       — Нет. Сначала охренел, конечно. Вряд ли тебя это удивит, но я винил себя в её самоубийстве.       — Дурак.       — Ага. Это я понял, когда увидел надувную копию собственного члена на её могиле. — признался он и тихонько, пьяно рассмеялся, чтобы, между делом признаться, — Я люблю тебя.       — И что? — сразу вылетело из меня.       Эта фраза даже первичного одобрения не получила. Просто прозвучала, но, будучи облечённой в слова, не могла донести всю глубину того чувства, что я пытался донести. Что мне с этим делать? Что ты от меня хочешь? И что дальше, в конце то концов?       Кисэ больше не смеялся. Его лицо вообще каменным стало и смотрел он на меня так пристально, что было реально неловко.       — П-прости, у меня просто за-затяжное по-похмелье, мозг вообще не ва-варит. — слова лились, но думал я вообще о другом.       — Ничего. — отозвался на мои безэмоциональные лепетания мужчина.       — Да, нет.       — Правда, Морти. Забей. Знаешь, мне, наверно, домой пора. Сейчас вызову такси.       Машину пришлось ждать ещё десять минут. В это время между нами стояла звенящая тишина, каждую секунду которой мне хотелось сдохнуть всё сильнее. Рядом со мной сидел Кисэ, эта язва, и он признался, что любит меня. А я на это отреагировал самым хуёвым образом. Я спросил: «и что?». И это было признанием в том, что для меня эти его глубокие чувства сродни собачьему дерьму, прилипшему к подошве ботинка. Надо что-то сделать, но трогать, даже думать об это не охота.       Ладно. Мой вопрос был максимально содержательным и на самом деле показал куда больше, чем я вообще хотел. Но что делать с этим грызущим чувством вины, неловкостью? Бля, мне реально стыдно. Но и прощения попросить не получается. Потому что не понятно, за что.       Кисэ в мою сторону старательно не смотрел. Только продолжал периодически опрокидывать в себя алкоголь. Машина подъехала. Он легко, но без особой радости поднялся. Словно робот. Подхватил со ступеньки пальто, отряхнул его от снега. И заметил меня.       — Тебе не холодно? — до этого он не сильно вникал, в чём я вышел, будучи наверняка полностью погружённым в собственное дерьмо.       Теперь в его взгляде были беспокойство и неловкость. А ещё они когда-то успели покраснеть. Будто он плакал, пока сидел, но я не заметил. Беззвучно, сам в себе.       — Мне похуй. — с ответом вылетело облачко пара.       Я поднялся с места, стараясь вести себя небрежно, развязно. Забавно. Не хотел, вроде, а всё равно в итоге решил побыть для него мудаком.       — Да. Тебе похуй. — покивал Кисэ, окончательно убеждаясь, что его признания вообще ничего не стоят, — У меня есть для тебя кое-что. — вдруг вспомнил мужчина.       Он закопался в карманах, нарочито увлечённо, стараясь незаметно вытереть слёзы. Правильно, Кисэ. Это не в твоём стиле — мудаки не плачут.       — Вот. — мне протянули коробочку благородного рубинового цвета.       Я постарался забрать её так, чтобы не коснуться руки Кисэ, хотя мучительно хотелось. Хотелось почувствовать под пальцами его замёрзшую дрожащую руку, огладить, даря тепло и успокоение, но это было лишнее. Это сейчас не нужно.       Открывал я подарок с внутренним трепетом, но показательно неторопливо. Незаинтересованно. Это были карты. Те самые, с первого знакомства. Изумрудные сверху, дольше сапфировые и аметистовые на дне.       — Ну я пойду. — тихо произнёс Кисэ. В его голосе прорезалась неуверенность.       — Ага. — кивнул я, старательно пялясь на узорчатую рубашку карты.       Но мужчина продолжал стоять на месте и буравить меня взглядом. Так что пришлось оторваться от подарка и взглянуть в лицо своего… кого? Он смотрел выжидательно, чуть дыша. Чёрные глаза гипнотизировали, затягивали, старательно посылали какие-то особые сигналы, но я только небрежно уточнил:       — Прощай?       Он улыбнулся. Нервно. Резко. Ответил так же:       — Прощай.       А потом развернулся и быстрым шагом направился к машине, где его уже дожидался нетерпеливый таксист. Этот непонятливый водитель не дал Кисэ возможности передумать, решиться на что-то большее, отчаянное. Машина сорвалась с места, когда по улице ещё разносилось эхо хлопнувшей дверцы.       У меня дыхание перехватило. Рыдание безжалостно застревало в горле, всё не желая вырваться. Но вот лёгкие содрогнулись ещё раз и оно беззвучно смешалось с морозным воздухом.       Плакать на пустой, горящей ушедшим праздником, улице оказалось упоительно. Боль, пополам с холодом, терзали грудь, глаза наполнялись слезами, в которых переливались яркие огни гирлянд, а потом солёные капли срывались вниз. Я чувствовал сразу столько всего, что не мог даже до конца понять, больно ли мне. Словно это сразу всё, что я чувствовал, но не реализовывал, решило выйти в приступе конфетно-драматичных мук. Мысль о том, насколько тупо это должно выглядеть со стороны, меня отрезвила окончательно.       Нет, серьёзно, страдать из-за того, что ты же сам отшил какого-то сорокалетнего успешного мужика, несколько тупо. Подумаешь, влюбился. Он взрослый человек и прекрасно с этим справится, а высокие удивительные отношения, что могли бы у нас сложиться, могли сложиться только в отравленной современным убогим кинематографом голове. Так что нужно подтереть сопли — да, когда люди плачут в реальности у них ещё из носа сопли текут, — и идти домой, чтобы погреться, пожрать, в душ сходить, в конце концов.       Я зашёл в дом, тщательно вытер продрогшие ноги о коврик, сходил к себе в комнату, чтобы положить коробку, взять банные принадлежности и завис под горячими струями минут на сорок, наверно. А после вдруг почувствовал себя живым человеком. Жрать хотелось смертельно, и я всё думал, найдётся ли в холодильнике хотя бы повесившаяся мышь. А то родители уехали ещё дня два назад и мы с Риком торчали дома вдвоём.       Но выйдя из ванной я чуть слюной не подавился, потому что с первого этажа меня настиг умопомрачительный аромат мяса, выпечки и чего-то ещё. Я по быстрому накинул чистый комплект домашней одежды и поспешил вниз, перепрыгивая через ступеньку и с разгона врезался деда, обнимая так сильно, будто стремился задушить, а не поблагодарить за заботливо заказанный ужин. Но Рик был не из хрупких, так что даже не скривился.       — Деда, ты и-и-идеальная хозяюшка. Вы-выходи за меня. — предложил я.       — Только если обещаешь выполнять свои супружеские обязанности. — деда поставил одну из тарелок на столешницу, чтобы освободившейся рукой погладить меня по пояснице.       То, как напряглась моя спина не заметить было невозможно. Так что рука замерла. Как и весь Рик. А я поспешил отшутиться:       — Клянусь и-исправно ра-разбрасывать носки и по достижени-нии сорока лет на-начать ви-нить те-тебя во всех своих неуда-дачах.       — Ммм. Уже чувствую в воздухе аромат разваливающегося среднестатистического брака. Ты у меня романтик, Морти.       Я выпутался из объятий и сел на своё привычное место. Деда же вдруг решил устроиться на месте папы, слева от меня, во главе стола, так чтобы было удобно общаться. Хотя говорили мы немного. Всё больше работали челюстями, восполняя калории за неделю анабиоза.       — Как прошло? — спросил деда, когда мы добрались до чая с десертами.       — Ну. Так себе. — вспоминать вообще не хотелось, но деда смог изобразить из себя благодарного слушателя, так что меня прорвало, и я рассказал, и как он мне в любви признался, и как неловко мы морозили после этого задницы и про подарок тоже рассказал.       Деда кивал. Вставлял язвительные комментарии. А вот картами заинтересовался всерьёз. И я, то краснея, то бледнея, стал рассказывать об этой замечательной игре. Страшные глаза деда пугали всё сильнее, шальная улыбка на его губах становилась шире. Уже ничего не могло спасти меня от сакрального:       — Тащи, Морти. Будем играть.       Я открыл рот, чтобы возразить, но понял сразу две вещи. Его не переубедить малой кровью — раз. Не очень то и хотелось — два.       И я принёс карты, разложил их в три стопки, подрагивающими от волнения пальцами, под насмешливым взглядом дедушки. Его забавила то ли моя покорность, то ли испорченность, то ли вообще весь я в его глазах был одним куском забавного говна. В любом случае, трухлявый извращенец был счастлив.       — А это ч-что?       Я ткнул в сторону подозрительного объекта, что больше всего походил на допотопный пылесос, но с дополнениями. Это пугало больше всего, так как возможности сомневаться, что это не очередное гениальное изобретение Рика, не было.       — Это муд-мэйкер, Морти. — старикан откинулся на стуле, вальяжно расставил ноги и довольно прищурился.       А мне стало не сильно понятней, но дальше спрашивать не стал. Рику явно не терпелось приступить, так что оттягивание неизбежного сейчас могло сыграть со мной злую шутку потом. У Рика память хорошая, отомстить он не забудет.       — Так. Готово. Но у-у меня есть у-условие. Аметистовые не тро-рогай.       — Тогда спрячь их, Морти. — дал дельный совет Рик.       А я вспомнил, как Кисэ когда-то вытащил аметистовую карту и что-то рука не поднялась. Уж больно эпично выглядело. Да, и у меня всегда есть возможность послать деда, если мне не захочется.       — Пусть лежат. П-просто не трогай. — пролепетал я и поёрзал на своём стуле.       На Рика смотреть было немного страшно. Даже воздух вибрировал от волн предвкушения, что испускал учёный, и даже, блять, не стеснялся. Но, когда с его стороны я уловил боковым зрением шевеление, резко дёрнулся и заворожённо замер, глядя, как дед вытянул сразу сапфировую карту.       — Поцелуй кого-нибудь за ушком, дорогуша. — зачитал он неторопливо, с выражением.       Я сжал в пальцах ткань домашних штанов, уткнулся в угол стола невидящим взглядом и пытался не дать своему сердечку пробить грудную клетку. Деда поднялся со своего стула. Неторопливо. Сделал в мою сторону один шаг. Ну, да, недалеко я от него спрятался. Опёрся одной рукой на столешницу и стал наклоняться. Когда его дыхание пощекотало ухо и щёку, у меня в голове сама собой возникла аналогия с огнедышащим драконом, который не понимает, что ему сделать сначала — откусить тебе голову или поджарить. Этот дракон оказался искусным палачом и решил убить меня путём доведения до остановки сердца.       Его шершавые губы едва коснулись шеи. А я пялился в его широкое рельефное от выступающих сквозь кожу и тонкую ткань магического голубого свитера кости и мышцы и не мог поверить, что на этом казнь завершена. Хотелось ещё.       Но деда Рик не был бы собой, если бы не поступил ровно так, как и полагается высокоинтеллектуальным садистам — то есть в точности наоборот относительно желания жертвы. Мужчина разогнулся и без лишней претенциозности упал на свой стул, выпрямляя длинные ноги так, что они теперь занимали большую часть того пространства, в которое я настойчиво продолжал пялиться.       — Твоя очередь. — насмешливо напомнил деда.       Я поджал губы, потряс немного головой, возвращая мозг в черепную коробку и с удивлением принял тот факт, что играть с дедушкой мне уже нравится. Это очень волнительно, вообще не опасно, зато чертовски весело. Так что я расслабленно откинулся на спинку своего стула, сохраняя тем не менее позу мальчика-отличника и уверенно вытянул карту из сапфировой колоды. Деда удивился. Я, признаться, тоже. Но я вообще со странностями.       — О-оближи с-сосок, чертёнок. — зачитал я.       Что ж. Не свой, очевидно. Будь я грудастой девчонкой, ещё был бы шанс. А тут максимально очевидно. Деду тоже. Уж больно рожа довольная.       Ну, ничего. Есть вещи в мире хуже, чем лизание соска собственного деда, пусть я сейчас и не способен назвать хоть одну. По крайней мере отвращения точно нет. Сейчас я это, наконец, чувствую ясно. Отвращения вообще никогда не было. Только страх. Вообще дед у меня всегда ассоциировался с непредсказуемой нейтринной бомбой. Рядом с ним даже находиться страшновато. А уж касаться так и вовсе до хрена пугающе.       Но вот он сидит такой расслабленный, развалившись на своём стуле и половине небольшой столовой одновременно, ждёт, даже надеется немного и тоже боится. Так он говорил. Он тоже боится меня. И эта мысль как-то в голове особенно приятно осела.       Мне не нужна уверенность в этом деле. Я рассуждал максимально холодно и отрешённо в категориях «рванёт/не рванёт». Меня тормозили не эмоции, а разум.       И последнему я смог впихнуть ту самую сладкую мысль, что Рик Санчес меня боится. И в итоге я остался только с любопытством и здоровой предосторожностью в голове. Последняя была не против плыть по течению. Она только умоляла вести себя не слишком вызывающе. Так. На всякий случай.       Деда Рик сидел очень близко и не шевелился. Весь такой открытый, уверенный в себе и в тоже время, я уверен, трясущийся от понимания своей невозможности оказать влияние на моё решение. Можно тысячу раз быть гением, но искренняя взаимность всегда может показать тебе символ «мира во всём мире». Но не сегодня, деда Рик. Не сейчас.       Под пристальным взглядом я сдвинулся на край стула и замер. Под голубым свитером мне показалось движение напрягшихся мышц. Но на этом всё. Кажется, полный карт бланш.       Тогда я медленно сполз со стула на колени, прямо между небрежно раскинутых бесконечно длинных ног Рика. Немного подался в перед, перешагивая вплотную. Ещё раз выдохнул, успокаивая дыхание. И потянулся дрожащими руками к тонкой ткани этого блядского голубого свитера, старательно игнорируя вообще всё вокруг.       Пальцы подцепили самый край, не касаясь кожи и потянули вверх, оголяя впалый живот с проступающими очертаниями нечеловечески крепкого пресса и рёбер. Потом перехватил ткань уже посильнее, ближе к бокам, чтобы задрать её ещё выше. Свитер слишком плотно облеплял грудную клетку, так что руки всё же оказались в опасной близости от бледной сероватой кожи. От неё исходили волны обжигающего жара, так что, когда мне всё же пришлось коснуться Рика, я, от неожиданности, поджал пальцы чуть царапая кожу.       — Прости. — тут же выдохнул я и поднял голову.       Чтобы попасть в ловушку странно-чарующих глаз, что следили с исступляющим вниманием. Исступляло оно и владельца взгляда и меня.       Не отрывая глаз, я чуть смелее коснулся обнажённой кожи Рика, чтобы уже задрать до необходимого уровня осточертевший свитер. И только потом вновь вернулся взглядом к интересующей меня части тела. Чтобы дотянуться, пришлось опереться руками в живот учёного, который тут же судорожно, даже опасливо, дрогнул. Боится. Не шутил.       Слишком приятно ощущать, что в твоей власти находится самое опасное существо Мультивселенной. С таким оружием ничего не страшно. И да, власть развращает. Поэтому я не смог удержать предвкушающей улыбки. А потом потянулся к тёмному торчащему соску на дрожащей гладкой груди, стараясь не касаться больше необходимого.       Один момент, где-то лопнула струна, а я одним размашистым смелым движением языка прошёлся по горячей плоти с тонким металлическим привкусом и замер. Солнце решило пока не взрываться, Земля, вероятно, всё ещё крутилась по своей орбите и вообще ничего страшного с миром не случилось.       А вот у Рика моторчик забарахлил. Он сидел с закрытыми глазами, нахмурив бровь. Его руки сжались в кулаки и как-то нарочито замерли, будто с трудом удерживаемые на месте. Понятно.       Испытывать мужчину на прочность желания не было, но пришлось. Расправить заботливо свитер стало для меня идей фикс, что я и сделал, хотя едва не пожалел, когда заметил слабое движение мышц плечевого пояса и приготовился оказаться в клетке из рук, но дедушка удержался, а я вернулся на своё место.       Деда продолжал сидеть с закрытыми глазами. Я облокотился подбородком на ладонь и наблюдал за ним, пока, через секунд десять, он не соизволил вернуться в столовую.       — Твоя очередь, Р-рик. — мстительно напомнил я.       Он кивнул и с некоторой опаской глянул на карты. Кажется, кто-то до последнего не верил, что соперник ему попадётся стоящий. Я и сам не знал, что могу быть таким. Каким именно объяснить сложно. Вряд ли нашлось бы ещё хоть одно существо, так плывущее от моих действий. Просто нам как-то повезло оказаться сегодня одним дома.       Деда потянулся за картой, но его рука оказалась над колодой с аметистовыми. Замерла, вместе с дыханием всех присутствующих, а потом стыдливо сменила направление, вытянув опять сапфировую.       — Зассал, дед? — весело спросил я.       — Отъебись, пиздюк. И сделай рожу попроще. Я тут вообще-то о твой недоразвитой психике забочусь.       Мда. Вот он мой дед во всей красе.       — Полапай партнёра напротив за самую аппетитную его часть. — зачитал учёный.       Вытащил откуда-то свою фляжку и долго пил. Потом оглушительно рыгнул, пощёлкал пальцами перед пылесосом-муд-мэйкером. Тот встрепенулся, затарахтел и стал вырабатывать плотный дым нежного сиреневого цвета. Через пару секунд облака органично переплелись с развратно-развязной фигурой Рика и тот скомандовал:       — Ногу.       Я на голых рефлексах удержал вопросы и протянул учёному свою конечность. Он её перехватил за икру и положил себе на бедро, а потом двумя руками, с явным трепетом, стянул с щиколотки шерстяной носочек и огладил большим пальцем от подъёма стопы вверх, по щиколотке, а потом в сторону к косточке с наружной стороне.       Как бы почти фут фетиш.       У меня же от его прикосновений по бедру пробежались мурашки и едва ощутимо поджались яички. Особенно когда он обхватил второй рукой ногу чуть выше, слегка сжимая, а другой стал массировать косточки.       — К твоему сведению, пиздюк. — хрипло проговорил дед, — Я могу делать это вечность.       — А? Ага. — кивнул я.       — Так что, тяни карту.       — Ага. — кивнул я.       И потянулся не глядя.       Да.       Не глядя.       Тест задания оказался пугающе лаконичным. И я сначала подумал, что это «кот в мешке» или что-то такое. Карта-оскорбление. Ну или она просто значит, что ты можешь пропустить этот ход. Но вот Рик поднял на подозрительно молчащего меня взгляд, немного небрежный и замер, вперившись своими покрасневшими в миг зрачками на рубашку карты в моих малость вспотевших пальцах.       И по этому лицу я сумел понять, что вытянул. Не глядя, блять.       Откуда у меня взялась привычка делать вид, что всё отлично, когда проебался? Наследственное, скорее всего. Но я сумел абстрагироваться на необходимое мгновение, чтобы твёрдым спокойным голосом зачитать вслух:       — Отсоси.       А потом небрежно откинул аметистовую карту на стол.       Ох, лицо деды Рика было восхитительно. Ради этого я не стал эту сраную колоду прятать.       Первозданное удивление сделало его по-детски невинным. Как нежный цветок, как жертвенный агнец, как молодая одинокая звезда в бескрайней пустоте. Его хотелось испачкать, испортить, растлить. А потом посадить на пассажирское и показать тёмную сторону Луны, 101 красный карлик, бар на далёкой планете Капень.       Прости, малыш, мы только что поменялись местами.       Я поднялся неторопливо в манере чуть поддатого Рика. Подошёл к нему вплотную, наблюдая за широко распахнутыми уже вообще не страшными глазами и опустился на колени. Покорно перед своим собственным миром, спасением, наказанием. Это уже будет от настроения зависеть.       Дым вокруг почернел. И это вызвало улыбку. Напомнило о страхе и робости. В самый неподходящий момент. И мы вернулись на свои места. Рука Рика мягко огладила по щеке, забираясь в кудрявые волосы, массируя пальцами затылок.       — Не надо, Морти. — сказал он.       И тон был ровно такой, чтобы ты поверил, что действительно не надо. Ни тебе, ни мне, малыш. Но тебе надо, Рик, я знаю. Мне это твои глаза говорят и рука, успокаивающе массирующая чувствительный затылок. Мы всё танцуем друг вокруг друга, особенно ты. Скачешь, подобно горному козлу, не зная, где остановиться, чтобы я не заметил.       Но как можно не заметить, если ты без остановки блеешь. Агнец мой, прекрати врать мне. Или хер откушу.       Я потянулся руками к его бёдрам, скользнул кончиками пальцев по ровным швам стильных брюк, вдавил ладони в кожу, огладил твёрдую плоть по пути к пряжке ремня. Тебе точно надо.       Но на мои руки легли его, придавливая, не позволяя закончить с застёжкой.       — Нет, Морти. — уже строго.       — Но ты же хо-хочешь.       — Не так.       — А как?       — Не так топорно, пиздюк. Я хочу медленно, с длинной прелюдией, невинными ласками…       — Нахуя? Рик, секс — это же не-не по-портальная пушка, чтобы над ни-ним так замора-ачиваться. Всунул, вы-высунул. Готово. — убеждённо заговорил я.       — Ты прав, Морти. — кивнул Рик. Но мои руки не отпустил и припечатал, — Именно так это работает с теми, кого не любишь.       — Ну. — с насмешкой потянул я.       — А я тебя люблю.       — Не, Рик, за-затнись. Ты ху-хуйню несёшь.       — Тебе неприятно?       Мне, блять, страшно, Рик, дерьма ты кусок. Что же с тобой делать? Нахуя эти сопли? Они вообще не в твоём стиле. Любить вообще не в стиле Рика Санчеса. Так что, либо ты наёбывешь меня, либо нас обоих. Но это вообще не важно. Мне не нужна ничья любовь. Я просто хочу уже умереть по-настоящему.       Усталость вдруг навалилась на плечи мёртвым беспощадным грузом. И всё из-за Рика. Мы же весело проводили время, зачем он всё испортил? Потому что он всегда так делает? У него это что-то типа условного рефлекса? Чудно.       Перед глазами стали вспыхивать все те случаи, когда мне было больно из-за него. И, знаете, болел реально каждый кусочек тела. Я весь, полностью был покрыт шрамами из-за этого мудака. Просто они остались на другом теле. Меня настоящего. Того, что частично был разобран на составляющие, а частично отправлен в канализацию.       Лучше бы я просто поцеловал сегодня Кисэ и мы поехали к нему трахаться. Лучше бы дедушка не делал для меня Феникса. Лучше бы он не размазывал сопли по столешнице, а дал себе отсосать.       — Отпусти. — холодно сказал я.       Но мои руки продолжали удерживать.       Думаешь, покутили один раз вместе и стали духовно близки? Кретин.       — Отпусти. — ещё твёрже повторил я и посмотрел в его пугающие прозрачные глаза, стараясь передать всю ту ненависть, что скопилась во мне, а я стеснялся показать.       — Нет. — его голос тоже растерял мягкость. Пугающий. Такой Рик может и стопы отрезать, и мозги сжечь, и в подвале запереть до конца жизни.       Я дёрнул руками на пробу, но капкан сдавился сильнее. Сразу болезненно. Это предупреждающий выстрел в голову.       — Отпусти! — крикнул я и дёрнулся ещё раз отчаянно и изо всех сил.       Фаланги пальце мучительно скрипели в захвате, плечи болели от бессмысленных попыток вырвать руки из цепкой хватки. Из горла вырвалась ещё пара криков, но очень скоро они превратились в истеричный смех.       Бля, мы же просто играли. Да, игра не совсем безобидная, но она должна сближать людей, а не заставлять чувствовать себя на грани сумасшествия. Откуда оно вообще взялось? Я же был холоден и спокоен. Ну, по сравнению с этим.       — Тише, малыш. Всё будет хорошо. Ты дома… — прорвался сквозь безумие обеспокоенный голос дедушки.       — Отъебись только тебе не хватало меня успокаивать я тебя ненавижу ты меня не любишь деда вообще не любишь ты только смеёшься надо мной и дрочишь втихую на мои лодыжки просто иди нахуй отпусти убей меня убей как умерла эта идиотка Джесс и как все мы кроме тебя умрем а ты только бухнёшь лишний раз и забудешь как страшный сон потому что никто не важен ничто не важно убей меня убей ты мне вообще больше не нужен просто сдохни и захлопни ебыльник… — в какой-то момент голос окончательно сорвался и силы покинули.       Грудь горела огнём, горло драло изнутри, мышцы от перенапряжения ломило. Я таким беззащитным и уставшим уже очень давно не был. Но раньше в такие случае всегда был дедушка, которому я продолжал доверять, несмотря ни на что. А теперь что? Я один в холодном космосе. Зато по собственной воле. И это не так сложно. Это вообще очень легко, оказывается.              

***

      Он исчез. Я очнулся в тот день в гостиной на диване, заботливо накрытый пледом, с трещащей от боли головой. И воспоминания тоже смазались. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы вспомнить, что случилось после того, как я отшил Кисэ. Голову простреливало болью, но я с настойчивостью обезумевшего ёжика продолжал жрать кактус. И под конец смог только сокрушённо выдохнуть.       Что со мной случилось, было сложно объяснить даже самому себе, но зато никого другого рядом не оказалось, так что оправдания можно было отложить в сторонку, как и все прочие ублюдские социальный рефлексы. Я обходил пустой дом по кругу раз за разом, без особых эмоций убеждаясь, что дед опять свалил.       Ну, да. Поорал я немного. Сам не ожидал. Но надо понимать, сколько всего накопилось.       Исследуя гараж на предмет наличия записки, я параллельно ковырял разжиженное серое вещество, по ошибке заменившее мне мозг. И да, понимал потихоньку, откуда растут у истерики ноги.       Их оказалось две, прямо как у людей.       Джесс и Кисэ.       Как бы я не старался отыгрывать бодрячка, но смерть девушки стала для меня реально тяжёлой новостью. Да, переживать о таких мелочах по новой философии Морти Смита было глупо. Ведь жизнь бессмысленна и бла-бла-бла. Но вы объясните это моему недоразвитому мозгу, который смерти всё-таки побаивается.       А тут вообще самоубийство. Любимой девушки.       Моя милая Джесс совсем дурочка, хоть и хотела казаться мудрой не по годам. И я любил её, несмотря ни на что. Её чудесные волосы виделись мне в языках пламени, её голосом шептал игривый ветер, а край короткой юбки казался мифическим краем Земли. Да, она не очень умная. Но и я не гений.       А Кисэ. Кисэ меня очаровал. Загипнотизировал. Его было мало, сколько ни возьми. Но я отправил его восвояси, потому что испугался ровно так же, как и того, чей образ на него проецировал.       Пусто.       В доме было пусто. Ни Рика, ни развалюхи-салатницы, ни портальной пушки, ни самой задрипанной записки. Напугал я его. Причём так, что он даже проанализировать ситуацию нормально не смог. Принял все мои вопли за чистую монету и отчалил убиваться за тысячи мегапарсек от Земли. Трусишка.       Но оно же и к лучшему, наверно.       Потому что он, кажется, влюбился слишком сильно. А мне как-то поебать.              

***

      Нет, окей, я не тормоз, я — медленный газ. И мне, как оказалось, не поебать.       Настолько бессмысленным собственное существование мне ещё никогда не казалось. Просто у меня есть серьёзное отклонение в восприятии, а ещё сраный Феникс не хочет отключаться.       — Милый, ужин готов, иди кушать. — крикнула мама сверху.       Я не закрывал люк в подземную лабораторию, чтобы у родителей была хоть какая-то возможность до меня докричаться. Они не знали, чем я тут занимаюсь в свободное от учёбы время, но мама продолжала искренне верить, что я ищу способ догнать деду Рика, который не напоминал о себе уже почти четыре месяца.       Но на самом деле меня одолела маниакальная фаза того безумия, в которое невольно вгоняла жизнь без Рика и я настойчиво ебался с кодами, шифрами и паролями дабы отключить своего сраного, сука, Феникса и просто уже, наконец, нормально поспать. Так, чтобы ничего не было способно потревожить.       Сначала всё было отлично. Я ходил в школу, получал дозу ни к чему не обязывающего буллинга от тупой ненаходчивой школоты, учился, вникал в смысл школьных предметов, записался на факультатив по злоебучему IT, чтобы стать богатым и успешным, когда вырасту.       — Хорошо, ма. — отозвался я.       Так вот, нормально всё было.       А потом накатила она. Стадия номер раз. Депрессивная.       У меня были силы встать с кровати. Были силы дойти до туалета. Я даже мог сходить пожрать, хотя не очень-то и хотелось. Я собирал рюкзак и ехал с мамой в школу. И сидел на уроках. Вот только всё это время думал, как бы сделать так, чтобы можно было перестать делать вообще всё. Даже дышать.       Мозг мой работал скверно и ответ пришёл только через три недели. В тот день, когда одной девчонке из средней школы прямо на моих глазах пробило сосулькой черепушку.       Пока шло разбирательство и меня насильно затащили на пару приёмов к школьному психологу, я старательно изображал вменяемого, благо память услужливо подсказывала правильные ответы.       Но внутри всё бурлило от невероятной жажды деятельности. Эта штука распирала, как трёхдневный понос, но только постоянно и на протяжении вот уже двух месяцев. Стадия номер два — маниакальная.       Я никогда не был гением. И мне не стыдно, что я потерял Рика, а я его именно, что потерял. Учитывая то, как именно учёный ко мне относился, было вообще вопросом времени, когда его допекут мои заёбы и он помашет ручками. Вот будь ему на меня срать, как в старые добрые, тогда бы мы жили душа в душу. Но винить старика за внезапно напавшееся слабоумие в виде влюблённости в мелкого говножуя было бы несправедливо. Всё же оба проебались. Прям таки идеальная команда.       Ужин я проглотил, будучи занятым своими мыслями и не смог бы сказать, что в моей тарелке лежало даже будь это важно, но это не важно, как и всё в жизни, так что я пополз обратно в гараж, а там в люк и… ну, далеко полез.       И ковырял бы я это говно ещё целую вечность, да вот только захотелось мне посрать. И сидя на толчке, я вдруг почувствовал, как что-то в голове на место встало. И, вместе с запором буквальным, прошёл ещё и фигуральный. Чувство ослабления мании было настолько ярким, что я не удержал блаженный стон. А через полминуты подорвался с места, едва подтерев зад, чтобы осуществить действительно гениальную задумку. По крайней мере именно так мне казалось.       Это тупо.       Блять, я тупой, и это по своему прекрасно.       Не запариваясь о мелочах, вроде сохранения порядка, я открыл резервуар с белолахими личинками, скинул туда открытую колбу с щёлочью. Белые змейки прощально подрыгали лахами и сдохли. Потом я направился к клону, плавающему в стеклянной цистерне. Беззаботный подлец.       В стекле отразилась моя улыбка и выглядела она явно безумной. Даже напугала. Нет, я не псих какой. Я самый нормальный. Просто очень рад. И устал ещё. Не спал нормально целую вечность.       Около блока пожарной безопасности нашёлся топор. Потом со стола я подобрал заранее приготовленный бластер и вернулся к клону. Я всё ждал, откроет он глаза или нет. Если бы открыл, я не стал прерывать его не начавшуюся жизнь. Ведь, если ты жив, не сможешь не почувствовать приближение смерти. Но, нет. Он — только тело. Моё тело и он не давал мне выспаться.       Топор был тяжёлый, но двумя руками мне удалось его ухватить достаточно удобно. А потом замах, шёпот воздуха и оглушительный грохот стекла. Клон, весь покрытый слизью, даже не дрогнул. Он вообще ничего не сделал, когда шлепнулся на пол, как хорошенько отожравшаяся рыба. И я облегчённо выдохнул. Потому что теперь точно всё.       Топор упал на мокрый пол. Я вытащил из заднего кармана бластер, поднёс его к виску и нажал на курок.              В круговороте пост-прощального приступа ностальгии мне показался ненавистный зелёный свет. Он простонал мне в уши о разочаровании, но тишина победила и всё, наконец, закончилось.       Так и не начавшись.       К сожалению ли?