Лука погиб

Лука погиб двадцать четвертого октября, в субботу, в двадцать две тринадцать по местному времени на кушетке, которую медики не успели даже затащить внутрь машины скорой помощи. Он истекал кровью. На его руке тускло поблескивал браслет. Совершенно все знали, кто убил Луку. Луку убил озверевший от ненависти военный с заключением психиатра в руках; Луку убил Бражник, создавший акуму, которая исказила ненависть военного до невиданной мощи; Луку убила Леди Баг, доверившая ему тремя часами ранее волшебный талисман. Страх пожирал город. Вскоре после смерти юноши ввелся комендантский час с десяти вечера до пяти утра. Паникой, внутренним напряжением страдал каждый парижанин. В школах, коллежах и университетах, государственных учреждениях все принудительно проходили обследование у психиатра. Возрос спрос на успокоительные препараты — каждый боялся попасть под влияние Бражника. Бывших акуматизированных, проклятых дважды, а также неустойчивых и подозрительных, найденных в ходе массовых обследований, помещали в неврологический диспансер, особо буйных кололи тяжелым снотворным. Недоверие к героям в обществе росло. Дело о Бражнике завели в парижской прокуратуре. На ТВ повсеместно на всех подконтрольных Парижу каналах велись ободряющие, приторно-сладкие программы, каждый вторник — эфир с самими Леди Баг и Котом Нуаром, их улыбки, их слова должны были вселять уверенность в завтрашнем дне у горожан. Столица Франции медленно, но верно заплывала безумием. И это все из-за одного мертвого мальчика. Из-за Луки Куффена, который умер два месяца и восемнадцать дней назад. Из-за Луки Куффена, который так нелепо подставился под удар. Каждую секунду без Луки в этом мире Маринетт сгорала. Выла. Билась. Задыхалась. Зима, промозглая, серая и грязная, зима в своем ледяном колючем пике январских будней, зима — снаружи и внутри — высасывала жизнь. «Скверна пожирает тебя», — твердила Тикки. За эти два месяца у Маринетт выработалась привычка безукоризненно улыбаться при виде школьного психолога, сидеть с самым непринужденным видом и каждый раз при выходе из дома проверять, не скатился ли консилер на покрасневших веках, не открыл ли общему взору черные провалы под глазами. Но сколько бы она очаровательно не улыбалась, сколько бы не шутила, смеялась, кокетливо махала ручкой, сдавала все задания вовремя, в кабинете психолога она была чаще других, ведь совершенно все знали, что она дружила с Лукой. Даже его сестра, мрачная нелюдимая Джулека отделалась легко, а напущенная, очевидная, броская доброжелательность и веселость Маринетт только глубже зарывали ее в яму. «Как ты себя чувствуешь?» — милая женщина в стерильном кабинете с обоями в радостный цветочек каждый день после уроков ждала Маринетт. «Как вы себя чувствуете?» — вдруг беспокоился полицейский в участке с большой доской и кнопками, бумажками, надписями, как в сериале, пока Леди Баг осматривала папку с новыми «уликами» по Бражнику — полной бредятиной. «Замечательно», — непринужденно отвечала Маринетт миссис Томази̒ — психологу. «Замечательно», — хмуро отвечала Леди Баг в участке. «Замечательно», — смеялась Маринетт при родителях и друзьях. «Замечательно», — уверяла Леди Баг Кота. «Замечательно, замечательно, прелестно, сегодня хорошо, лучше, чем вчера, меня расстроил бродячий кот, я покормила его, просто не выспалась, куплю витамины, тебе показалось, я в порядке, в полнейшем, хорошо, я рада, в восторге, в волнении, нет, не обижена, с чего вы взяли, неудачный макияж, не успела погладить футболку, о нет, ни капли, приятно, вкусно, негрустно, радостно, весело, хорошо! хорошо! хорошо! просто замечательно!» «Не волнуйтесь обо мне», — поднимая ладони вверх, говорила Маринетт друзьям, говорила родителям, отведя взгляд, кивала полицейскому, поднимала боевой дух команды, шептала квами перед сном. Пробило полночь. Сегодня был тяжелый день. Леди Баг устало разогнулась посреди своей комнаты, чувствуя, как вместе с костюмом растворяется чудесная бодрость, сила, которую ей дарит Тикки. На кровати мирно посапывала созданная Триккс иллюзия — более материальная версия иллюзий, которые могла колдовать Алья. Спящая не-Маринетт служила подстраховкой, если вдруг родители посреди ночи, когда настоящей Маринетт не будет, заглянут в комнату. Иллюзия была привязана к брелоку в виде розового мишки и являлась тогда, когда того хотела Леди Баг. Покачиваясь из стороны в сторону, Маринетт подцепила брелок под подушкой, потрясла, и иллюзия растаяла. «Я жутко голодна», — пропищала Тикки. — Я тоже, — шепнула Маринетт и вытащила из железной плоской банки сразу две печеньки для нее. «Поешь, прошу», — Тикки усердно жевала, в ее странных нечеловеческих глазах блестело беспокойство. Поглаживая ноющую, перенапряженную спину, Маринетт бесшумно спустилась вниз. За окнами золотым светом горели фонари, от чего на кухне было достаточно светло. Белел на стене календарь. Маринетт в полутьмах передвинула квадратик на следующий день, так и не разглядев число. «Два месяца и девятнадцать дней», — подумала она. В полицейском участке они с Котом проторчали дольше обычного, разбирая психологический портрет Бражника. Маринетт жутко не нравилась эта официальность, протокольность, где каждый ее шаг записывается, где она должна все свои мысли о злодее сообщать следователю. Несмотря на все потуги, на мнимую бравость следователей и бодрые заявления о том, что они все ближе к раскрытию личности Бражника, дело стояло на месте, а всеобщая огласка придала только бо̒льшей суетности. Леди Баг уверилась в беспросветной тупости полицейских, они раздражали ее. Она забирала некоторые интересные бумаги домой и вела свое расследование. Не то чтобы она была ближе к разгадке, чем ненавистные ей следователи. За несколько часов до этого, прямо после убийственного ежедневного разговора с миссис Томази̒, ее, Леди Баг, то есть, а не Маринетт, срочно вызвали разгонять митинг на площади. Протесты были и раньше, но сейчас, с каждым днем возмущение росло, все больше людей выходило на улицы, и у Леди Баг и Кота с трудом получалось их успокаивать, сдерживать. Люди обозлились на героев. — Послушайте меня, — кричала тогда Маринетт-Леди Баг в громкоговоритель. — Послушайте Леди Баг, вы, неотесанные зеваки, — кричал без громкоговорителя Кот, удерживая кинувшегося на них мужчину с разбитой бутылкой в руках. — Мы знаем, что вы скажете, и это ничего не изменит! — кричала толпа. — А что же изменит ваш митинг? — дрожащим голосом говорила Леди Баг, — Вы поддаетесь негативным эмоциям. Криком и возмущением ничего не добьешься. Что вы хотите доказать, что хотите получить? — Мы хотим жить в безопасности! — кричала толпа. — Поверьте, — срывала голос Леди Баг, — Мы делаем все, что от нас зависит! Мы никого и никогда не оставим без помощи! Это наша работа… — Так зачем же мешать нам, устраивая протесты?! — злился и перебивал Кот, — Вы под нашей защитой! — А Лука Куффен тоже был под вашей защитой? — ревела толпа. — Лука Куффен был героем. Как Кот Нуар. Как я! И он защищал вас! вас! — теперь злилась и Леди Баг, пытаясь не заплакать, — Ответственность за его смерть лежит на моих плечах, и как вы смеете думать, что я хотя бы на секунду могу об этом забыть?! Сейчас мы делаем все, чтобы подобное не повторилось! Маринетт говорила взрослые слова, Маринетт вела себя по-взрослому, Маринетт слишком устала быть взрослой, Маринетт и вправду ни на секунду не забывала о Луке. Лука, Лука, Лука, Лука, Лука, Лука Куффен. Темная кухня звучала его именем, пока Маринетт жевала бутерброд с арахисовой пастой, пока трясущимися руками, едва попадая в стакан, наливала сок, пока протирала стол и скрывала все следы ночного своего присутствия. Возвращаясь к себе, она передвинула красный квадратик на календаре обратно. В комнате было душно. Маринетт распахнула окна, на нее дыхнула зимняя стужа, безветренный сухой мороз, потрескивающий в воздухе. Черные мазки пушистых полнокровных облаков были так низко, что, казалось, можно протянуть руку и отщипнуть немного черноты, испачкав руки. — Вам не холодно? — спросила Маринетт, переодеваясь в пижаму. Ее била крупная дрожь, тело покрылось мурашками. «Квами не чувствуют холода», — хором ответили квами, неразличимые во мраке комнаты. Промолчал только Сасс. Теперь он всегда молчал. Квами не объясняли условия своего существования в материальном мире, но будто вместе с Лукой исчезла и часть сил Сасса. Маринетт не пыталась найти нового Змея, не только потому, что сама мысль о замене Луки была возмутительной и страшной, но и потому, что знала: не получится. Новый Змей не сможет перевоплотиться, Сасс не поделится своей силой. Не зажжется волшебная искра. — Ну ладно, — ответила Маринетт, запрыгивая на кровать и зарываясь под одеяло с головой. Подавленные эмоции камнем лежали на дне души. Холод, истощение, страх и слезы смешались в одно ощущение, Маринетт не могла их различать, отделять друг от друга. Она хотела убежать со страху, когда мерзла; сутки без еды пыталась согреться; ела, когда слезы подступали к горлу; спала, лишь бы не думать. Нездоровый сон душил. Ей снилась ответственность в виде песка на пляже, а в море тонули люди, ей снились весы, где вместо чаш на концах веревок петли, ей снилась скрипка, играющая вальс, и пальцы на смычке были с черными ногтями. Скрипка фальшивила, смеялся Бражник, струны скрипели со звуком несмазанных петель, звенело стекло, когда ветер толкал раму на стену. Дрожа от холода и слёз, Маринетт вынырнула из забытия, сползла с кровати и, покачиваясь, ничего не видя пульсирующими глазами, захлопнула окно. Разыгрался ветер, завыл в узких парижских переулках. Бывает ли гром зимой? Или это Маринетт в темноте случайно уронила что-то со стола? В груди саднило. Снег, пушистый и белоснежный, налипал на стекла. Маринетт слышала бегущий в розетке ток — еле слышное дребезжание. «Бзыыыы-бзуууу», — сейчас оглушающее. «Лука, Лука, Лука», — шептала в бреду Маринетт, металась на мокрой кровати, била кулаком в стену, не в силах стерпеть боль и жар. «Тише, тише, тише», — шептала Тикки. Квами дотронулась до ее лба, и Маринетт расслабилась, выключилась, заснула без сновидений. Перед рассветом немыслимая родительская тревога заставила Сабин подняться к дочери. Ощутив пылающий лоб под ладонью, услышав тяжелый хриплый задыхающийся ритм ее дыханья, перепуганная мать разбудила мужа и растрясла Маринетт. — Боже, почему у тебя так холодно? — причитала Сабин. — Душно, душно, душно. Температура тридцать девять и девять, озноб, ломка в костях, затрудненное дыхание. Сабин дала дочери жаропонижающее и приготовила чай с медом. Поздний зимний рассвет разгорался чуть сбоку от окна в комнате Маринетт. Не было золота, только тусклое серебро, снег, была жуткая тишина снегопада, был Лука Куффен на языке вместо сладкого чая. Серый слабый свет мял тени в углах. «Где ты, где ты?» — жужжал уведомлениями телефон. «Где ты, где ты?» — шептал Кот, выискивая темным, предрассветным утром сбежавшего ночью из психиатрической лечебницы Ксавье Рамье. «Где ты, где ты?» — спрашивала мать, не узнавая в бледном тощем призраке свою дочь. «Где ты, где ты?» — пыталась разгадать ее, заглянуть под маску из доброжелательной улыбки миссис Томази̒. «Где ты, где ты?» — выискивал новую жертву Бражник. Маринетт была в полицейском участке, держа руками Леди Баг папку с делом о Бражнике, Маринетт была в палате неврологического центра с заметкой в мед.карточке «подвержена негативному влиянию», Маринетт была на кладбище, держа за руку Луку Куффена. Она была повсюду и нигде. Маринетт была у себя в кровати под одеялом и жевала круассан. «Заболела», — отвечала она Алье в сообщениях. «Адриан опоздал». «Ладно», — писала Маринетт. У нее не было сил на Адриана. «Мне помочь Коту с поисками Ксавье?» «Как хочешь. Будь аккуратна». «Мы зайдем к тебе после школы», — не прочитано. Телефон на зарядке, далеко от кровати. Тишина. Разбухшая, вязкая, будто уши заложило. Сквозь нее едва пробивался шум пекарни снизу, гудки машин. Снег валил, не переставая, скрыв черные раны асфальта, укутав крыши. Спокойно. Маринетт закрыла глаза и попыталась представить: Бражника не существует, Лука жив, она никогда не встречала мастера Фу, а сейчас не тусклый унылый январь, а радостный, полный предвкушения декабрь, канун Рождества, который Маринетт не заметила в этом году. Представить получилось слишком хорошо, и сосущая тоска, ностальгия заныла у нее в груди. Снова почувствовав горький комок в горле, Маринетт ущипнула себя за бедро, а на глазах выступили слезы — слезы боли, но не чувств. Кожа покраснела, медленно начал наливаться синяк. «Не издевайся над собой», — пропищала Тикки где-то справа. Маринетт не могла повернуться — так сильно болела шея. — Просто оставь меня, — выдохнула девушка, — Вы все. Магия, которую Маринетт видела краем глаза и ощущала кожей на виске, стушевалась, заискрилась и утекла в шкатулку. В последнее время квами относились к ней отстраненно и настороженно, будто боялись ее. «Пойми, — Тикки осталась, — Я прячу тебя и твои эмоции от Бражника. Но еще чуть-чуть, ты слышишь Маринетт, еще чуть-чуть, и случится страшное, непоправимое. Еще чуть-чуть, и ты станешь слишком тяжелой для меня». Маринетт смутно ощущала присутствие Сасса рядом. — Эй, Змеёныш, — она, не шевелясь, протянула руку туда, где чувствовался квами, — Неужели наша всесильная Тикки такая слабачка? Я вешу всего сорок семь килограмм, — Маринетт невесело ухмыльнулась глупому каламбуру. «Ты такая дура», — будь у нее рука, она бы махнула рукой, но сейчас Тикки лишь с грустной злостью исчезла, оставив после себя слабое сияние. Она впервые так злилась на Маринетт, и это было странно, непривычно для обеих. — Хо-у, — фыркнула Маринетт и, не выдержав, уткнулась в собственные согнутые колени, кусая плед. Во рту сухо, ворсинки пледа забились между зубами. Слезы настолько горячие, что, казалось, они прожигают ей щеки, шипят расплавленным металлом. Маринетт боялась смотреть на часы, а шторы были плотно задернуты — она не знала, сколько просидела в таком положении, но слезы высохли, а в голове замолчали голоса. О нет, ей не стало легче. Ей стало никак. На автопилоте, с полузакрытыми глазами, Маринетт спустилась вниз. Яркий дневной свет ослепил ее, она не сразу заметила Сабин, разбирающую пакет с лекарствами. — Тебе полегчало? — с тревогой спросила мать. Маринетт вздрогнула и по привычке ответила: — Да, все хорошо. Сабин потрогала ледяными с улицы пальцами ее лоб и удрученно покачала головой. — Если не собьем температуру до вечера, вызовем врачей. Может, тебя положат в больницу. — Нет, нет! — запротестовала Маринетт. Она настолько ненавидела больницы, что в слабом жесте рук, в наигранно-испуганном выражении лица промелькнула на секунду прежняя живость, — Ты же знаешь, я не выношу эти ужасные стерильные палаты! Максимум согласна на курс витаминов. Маринетт вымученно улыбнулась, пытаясь натянуть на себя игривость, как плохо сидящий, с чужого плеча костюм. — О, даже если бы была не согласна, я бы все равно тебя отправила на эти уколы, — невесело усмехнулась Сабин. — Это уже тирания! — невесело отшутилась Маринетт. Они обе притворялись, что все хорошо. — Ты голодна? — Нет, но чай бы выпила. — Садись, я сделаю. Маринетт уселась на высокий стул, упираясь позвонками в толстую столешницу. Отражение, явившееся в зеркале, висевшим между окнами напротив, не вызвало у нее никаких эмоций, кроме отвращения. Челка отросла аж до подбородка, немытые волосы тускло поблескивали, лоб светился островками воспаленных высыпаний. Глаза потускнели. Кожа в уголках собиралась в мелкую паутинку морщинок. — Мне кажется, ваши беседы с миссис Томази не приносят результата, — Сабин заговорила тихим доброжелательным тоном, чтобы не спугнуть дочь, — Я знаю хорошую женщину, она — настоящий профессионал… — Нет, мама, — резко отрезала Маринетт, — Не надо тратить деньги и время на эту чушь. Я в порядке. Просто приболела. Устала. Старшие классы, как-никак. Я в порядке! — В порядке, в порядке, — эхом повторила Сабин и поставила кружку ароматного чая перед Маринетт, — Если что, ты всегда можешь поговорить со мной и с Томом. — Конечно, мам. Сабин объяснила дочери, какие препараты и когда пить и тактично убежала в пекарню. Судя по шуму, по бархатистому гулу чужих голосов под окнами, был обед. Отхлебнув немного чая, Маринетт оставила кружку на столе и бездумно начала бродить по залу. Тоска и скука одолевали ее. Она была заперта. Заперта в квартире, заперта в собственном обессилевшем теле. Хотелось бежать босиком по снегу, бежать так долго, до потери сознания, кричать так громко, чтобы лопались стекла и рвались, кровоточили связки, хотелось выбить сознание из черепной коробки и быть неодушевленной вещью. Как тот горшок на подоконнике с зимующей пушистой фиалкой без цветов. Маринетт включила телевизор, не вслушиваясь в речь. Белый шум, бормотание ведущего успокаивало. — Ксавье Рамье, мужчина, известный, как самый часто акуматизированный человек в Париже, все еще не найден, — бодро сообщил женский голос. Маринетт очнулась, услышав болезненно знакомое имя, — Мэр пообещал награду за любую информацию о Ксавье, хотя он пропал всего восемь часов назад. Ксавье — не преступник, не убийца, он не опасен, пока не попадет под влияние Бражника. Этого и стоит опасаться, сказал Кот Нуар. Герой в одиночку ищет сбежавшего и никак не комментирует отсутствие Леди Баг. Видимо, разлад между Нуаром и Леди гораздо серьезнее, чем мы можем предполагать… Маринетт со злостью ударила по пульту, выключая проклятые новости. Она несколько раз порывалась перевоплотиться, звала Тикки, беззвучно кричала, металась по квартире. Воздух казался ей тяжелым, плотным и вязким, как мед, движения слабые и заторможенные. Порыва злости хватило ненадолго, мышцы горели, разболелась голова. Маринетт уткнулась пылающим лбом в столешницу, перебирая пальцами таблетки, пыталась восстановить дыхание. Сердце бешено колотилось, горло разрывалось от боли. Выхлебав за раз порядком остывший чай, Маринетт без разбору выпила несколько таблеток и сгрызла лимонный леденец. Виски тупо пульсировали. Не до конца смирившись со своим бессилием, девушка прибрала волосы и умыла лицо. За оглушающим тиканьем часов она не сразу разобрала стук в дверь.