Лука погиб

Стоял серый день — снова. Ветер скатал мокрую вату облаков в серые клубки с мягкими глубокими боками. Первый признак весны — из таких облаков не идет снег, они плачут дождем. Земля оставалась холодной, подмороженной с ночи, но иногда, если день выходил погожий, ее морило, и она чавкала под ногами, пачкая ботинки. На выложенной мелкими квадратами кладбищенской дорожке застыли кляксы черной земли. Они хрустели у Маринетт под ногами. Здесь, далеко от городского тепла, иней еще держал черные ветки верб и ползал по витым оградам. Кое-где прятался снег, жалкий и грязный. Если небо романтично пело, кутаясь в серую вату, о том, что скоро придет весна, то промерзшая земля была реалисткой. До весны оставался целый месяц. Унылый обрезанный февраль, вечно обделенный и несправедливый. Маринетт схитрила. Она пришла на могилу Луки в обличье Леди Баг. Она пыталась обмануть — его или себя. Или всех. Так или иначе, перемахнуть через кладбищенский забор с восточной стороны, чтобы не заходить через главные ворота и не показываться сторожу, будучи Леди Баг оказалось легче. Она села на постамент и прислонилась спиной к надгробию. Каменная плита холодила затылок, отрезвляя. Здесь было приятно дышать, гораздо приятнее, чем в городе, где сырой воздух смешивался с выхлопами, плесенью стен старых домов и пылью. Здесь пахло землей, давно умершими листьями, морозцем и цветами — свежими, мерзнущими цветами. Здесь было так тихо и спокойно. Маринетт слизала с дрожащих губ соленые капли и, задыхаясь, спросила: — За что мне это? Офицер Гроссо после разговора под Эйфелевой башней отвел их с Котом в полицейский участок, а потом в морг. Их убедительно попросили взглянуть на труп. Кот давился словами и когтями впивался себе в запястья. Леди Баг хмуро слушала протокол, медленно моргая, надеясь каждый раз, что когда она откроет глаза, картинка сменится, растворится стерильный кабинет с белыми стенами, замолчит стальной тяжелый голос офицера, исчезнет бледное тело Ксавье. Но все оставалось прежним и беспощадным, алые гематомы на шее Ксавье отзывались болью в ее собственной, а она смотрела и смотрела, и кривила губы, задыхаясь, ведь помнила, как почернели синяки на мертвом теле Луки, а след на шее мертвого Ксавье будто светился ярче ее костюма — или же блеск ее костюма потух, как кровь, свернулась и потускнела сила, будто вся Маринетт кровоточила, и следы ее боли испачкали тело застывшей темной коркой. — Похороны состоятся 17 февраля. Вы должны выступить с речью на конференции… — Что же мы должны говорить? — раздраженно выплюнул Кот. — Да уж постарайтесь придумать, — Гроссо смерил Кота строгим взглядом, — Уж кому, как не вам, уметь успокоить толпу. Кроме того, через несколько дней будет готов пакет документов, который вы обязаны подписать. Он ставит вас в подчинение парижской полиции. Помимо прочих условий… Маринетт поняла, о каком помимо прочих условий, хочет сказать Гроссо. Поняла, потому что власти требовали это от них с момента смерти Луки. — Нет! — отрезала она. — Вы не дослушали. — Я знаю, о чем вы. А вы знаете наш ответ. Тайна нашей личности неприкосновенна, и это не обсуждается ни в какой форме! — вспылила Леди Баг, ударяя кулаком по кушетке. Тело Ксавье дрогнуло, глухо отозвался металл, а офицер Гроссо быстрым нервным движением коснулся кобуры. — Вы обязаны… — Да что вы сделаете, если мы не придем на похороны? И не подпишем хреновы бумажки? — Кот бешено улыбнулся, — Что вы вообще можете?! — Выйди, — глухо перебила Маринетт, — Выйди отсюда, к чертовой матери! Нуар посмотрел на нее пылающими глазами и с нечитаемым выражением лица вышел — громко, показушно хлопнув дверью, царапнув по визжащему металлу когтями. Он сходил с ума, но Маринетт не была уверена, что сама оставалась в рассудке. — Вы говорите об обязанностях, — тихо начала она, пряча дрожащие руки за спину, — Наша обязанность — спасать город от акум. Вы этого, очевидно, делать не можете. Поэтому с бумажками, подписями, журналистами и конференциями разбирайтесь сами. А мы будем делать свою работу. — Вы должны понимать, что ваши действия — или бездействие — влекут за собой последствия, за которые вы ответственны. Вы облачились в этот костюм и взяли на себя роль спасителя. Раз вы выбрали быть героем, так оставайтесь им до конца. Леди Баг рассмеялась. Рассмеялась так, что потемнело в глаза и в груди начало давить от нехватки воздуха. Она смеялась и смеялась, и ей становилось все смешнее, когда она видела лицо офицера, и думала, что было бы, если вдруг все они — эти важные офицеры и капитаны, эти железо-бетонные жестокие мужчины из полиции и чахлые нервные работники мэрии, злые крикливые журналисты и разъяренные митингующие — все они все-таки узнали, кто такая Леди Баг, кого они заставили разгонять шествия и послушано отвечать на вопросы о смерти Луки, кого они просят быть ответственным и сильным, кого они просят быть героем. Она представляла, что сейчас, если она снимет маску, и Гроссо поймет, что привел в морг семнадцатилетнюю девчонку, увидит рядом с телом мертвого Ксавье изможденную школьницу с искусанными губами, то рассмеется так же громко как она, и они будут смеяться, и сильные страшные офицеры, и жалкие серые бюрократы, и мэр, и капитан полиции, и непробиваемые журналюги, и визжащие в толпе недовольные будут смеяться, смеяться и рыдать от абсурдности происходящего, задыхаться в петле безумия нынешнего мира, как совсем недавно в одиночестве в номере хрипел и задыхался Ксавье. На кладбище Маринетт уже не хотелось смеяться. Здесь было тихо и спокойно. Маринетт хотела грызть и глотать эту мерзлую спокойную землю, хотела зарыться в кучу истлевших листьев, спрятаться с головой, чтобы иней покрыл ее так же, как покрывал упавшие сучки и ветки на деревьях, хотела вмерзнуть, стать частью черной ограды, ледяной, как металл зимней ночью. Хотела, чтобы она никогда не была Леди Баг. Чтобы Мастера Фу сбила та машина. Чтобы в бедствии, охватившем храм в горах сотню лет назад, сгинули проклятые серьги. Чтобы Бражник победил. Чтобы было хоть что-то, кроме того, что уже случилось. Она кричала. Кричала от боли разъяренной Тикки внутри нее, кричала от страха, кричала от могильного холода, который ощущала спиной, прислонившись к надгробию, кричала от оглушающего стука клюва о чужой — или все-таки о свой — череп. Маринетт кричала в пустоту, тихо, беззвучно, кусая пальцы и задыхаясь, зная, что даже если она закричит во весь голос, будет кричать до хрипа, до порванных связок, никто все равно не придет. Никто не ответит. — За что мне все это?! — шептала она, обессилено прижимаясь к ледяному камню надгробия щекой. — Наверное, в прошлой жизни ты знатно накосячила. Маринетт задержала дыхание. Она забыла, как дышать. Как моргать. Как складывать мысли в слова. Как мыслить. Она забыла, как это — быть человеком. Она не обернулась. Она застыла, не в силах пошевелиться. Маринетт была ничем. Незаметным магнитным всплеском. Искрой сознания. Импульсом нейрона. Маринетт больше не была человеком, она вся была воспоминанием о том, как звучит голос Луки. Она была знанием, знанием того, что это только что сказал Лука. Спустя минуту тишины оцепенение спало, глотку свело, а Маринетт с громким судорожным вздохом обернулась, полностью уверенная в том, что за спиной никого не окажется. Маринетт сама была свидетелем и свидетельством настоящего чуда, но в чудеса не верила. В самом деле, за спиной не мог стоять Лука. Лука умер. Лежал полуистлевшим телом, под слоем холодной черной земли. Маринетт обернулась, зная, что увидит лишь тонкие стволы кладбищенских лип, кружево их веток на сером небе и ровные ряды мраморных плит под стражей белоснежных ангелов. Лука умер. Лука стоял там, слабо улыбаясь. Он чуть дрожал от холодного ветра и щурил свои невозможные голубые глаза. На тонких бумажных веках чернела подводка. Цветные пряди трепетали на ветру, контрастируя с черно-серой фреской кладбища. Лука умер, и тем не менее, стоял перед Маринетт, с аккуратным интересом разглядывая ее, как бывало, смотрел, когда она вдруг до крайности воодушевлялась и рассказывала идею нового проекта или задумчиво черкала что-то в блокноте и, поймав его взгляд, смущалась, закрывая ладонями горящие щеки. — Прости, — сказал он, — Не хотел тебя напугать. Маринетт вскочила, больно ударившись бедром о камень надгробия. Она не понимала, где она и что происходит. Сердце колотилось — так громко, что казалось, будто мраморные плиты пойдут трещинами и рассыпятся в крошку. В ушах шумело — пульсировала кровь, эхом отдавались слова Луки. Он был здесь. Он был повсюду до этого момента, но сейчас — только здесь, перед Маринетт. Перед Леди Баг. Лука Куффен. Лука. Лука. Лука. Невозможно. Не зная, что еще предпринять, сделав шаг назад, Леди Баг призвала талисман. Лука свел брови. Нет, он не сердился, скорее был удивлен и растерян. — Блин, — выдохнул он, когда Маринетт схватила созданный из искр талисман, и медленно поднял руки. Леди Баг взглянула на то, что держала в руках. В ее ладонь удобно легла рукоять пистолета. Тикки внутри молчала — молчала так, будто ее и не было. С тревогой Маринетт поняла, что впервые с момента обретения сережек не чувствует присутствия квами. Она была одна. Одна — наедине с Лукой. Пистолет дергало, когда Маринетт навела его на Луку, потому что руки у нее дрожали. — Серьезно? — спросила Леди Баг у Тикки. Она правда хотела, чтобы Маринетт выстрелила? — Да ты издеваешься. Маринетт со слабым смешком приставила пистолет к своему виску, и за мгновение до того, как сведенный судорогой палец царапнул по курку, Лука сорвался с места, хватая ее за запястье. Что-то щелкнуло, но сама идея пули вдруг растворилась. Лука вырвал пистолет из ослабших рук Маринетт и обнял ее. — Зачем же так? — прошептал он, обжигая ухо горячим дыханием. Маринетт слышала, как бешено бьется его сердце — в такт ее собственному. Она обмякла, ощущая дрожь чужого горячего тела — живого тела, которое мерзло в стуже серого февральского дня. Маринетт хотела, чтобы два месяца и двадцать семь дней назад акума убила ее. На секунду она попыталась представить, что ничего не случилось. Что Бражника не существовало. Что два месяца и двадцать семь дней назад был обычный октябрьский день. Пусть сырой, промозглый, сероватый — обычный. Обычный. Обычный. Лука спросил: — Ты как? Леди Баг ответила: — Ты умер. — Плохая шутка, — он похлопал ее по плечу и отстранился. Он улыбался, немного нервно, но дружелюбно. Маринетт казалось, что она сейчас взорвется. Вот-вот, прямо сейчас. Бесконечная последняя секунда на таймере. Дрожали нити паутин на ограде, дрожали пальцы Луки и его белоснежные веки, таймер отсчитывал миллиард последних секунд. Не до взрыва — до перевоплощения. — Ты сейчас… — Лука поднял руку. — Не трогай меня! — закричала Маринетт, не слыша ни его, ни себя, отскочила и, спотыкаясь, глотая слезы, бежала, бежала и кричала, подгоняемая бесконечной последней секундой, — Не настоящее, это все не настоящее! Так не бывает, не бывает, не бывает! Она бежала, пока были силы, бежала и чувствовала, как волшебный костюм трещит по швам, больше не в силах вместить ее крики, бежала, сбивая колени об углы зданий, цепляясь за трубы и падая с крыш, бежала, ничего не видя, лишь желая оставить Париж навсегда за спиной. «Маринетт», — прошептала Тикки, и ее шепот разлился в голове холодной водой. Леди Баг впечаталась в ржавый лист кровли и пальцами уцепилась за край. Как бы громок не был ее крик, шепот Тикки всегда оказывался громче. А шелест крыльев акумы — тем более. В глазах плавали темные пятна, и Леди Баг наугад, дергано, как загнанный зверь, бросалась на них с йо-йо, едва различая в тяжелом запахе сырого гниющего металла кровли аромат силы Мотылька. Бесконечных последних секунд оставалось слишком мало. — Какой же ты говнюк! — в сердцах крикнула Маринетт, совершенно в детском припадке истерики, в такой неподдельной обиде на всех — на Луку, на Бражника, на весь чертов мир. Утерев глаза от слез, Леди Баг увернулась от пируэта мотылька, соскользнула с крыши и с такой силой вбила йо-йо в кровлю, запечатывая акуму, что металл возмущенно загудел, расплевывая хлопья ржавчины. Успела. Бесконечная последняя секунда все же закончилась. Костюм исчез в двух метрах от земли, и Маринетт с размаху влетела в жесткую сырую землю под окнами дома. Первые несколько секунд она не могла думать ни о чем, кроме боли. Не в силах даже вздохнуть, Маринетт лежала с открытым ртом и ловила искры в глазах. Она приземлилась на левый бок, и после глухого удара по телу стаями ползли иголки нестерпимой боли. Когда вздохнуть все же получилось, Маринетт подумала, что лучше всю оставшуюся жизнь будет падать с крыш, чем еще раз увидит Луку. Не утихший еще адреналин заставлял Маринетт встать, но едва подняв голову, она со стоном повалилась обратно. Было грязно — снаружи и внутри. Маринетт уткнулась в холодную землю и вдохнула ее сыроватый, терпкий запах. — По правилам, значит, больше не играем? — прошептала она и посмотрела в небо, — Подло, Бражник, подло. Судорожно поймав воздух, она добавила: — Да чтоб ты сдох. Она устала бороться. Чертовски устала. Какое уж тут «ненастоящее»? В этом проклятом мире уже возможно все, что угодно, думала Маринетт, и уж Бражнику не составит труда придать облик Луки любому доходяге. От злости и обиды у Маринетт сводило зубы. Какого благородства она ожидала от Мотылька? Сочувствия? Маринетт хоть и наивна, но не настолько же, чтобы верить, что Бражник одумается от того, что ей так плохо, что она перестает быть человеком?! Бражнику все равно, сказала про себя Маринетт. Всем все равно. — Поэтому вставай! — прорычала она, — Вставай! Вставай! Вставай! Трещали ушибленные ребра, вопила ссадина на лице. — Вставай! — кричала Маринетт. Париж не вставал, и небо не вставало, продолжая прижимать Маринетт к земле, и Лука лежал, там — внизу и далеко, мертвый и настоящий, и Маринетт лежала, слизывая с губ слезы и землю. Здесь никого не было, чтобы ее пожалеть. Сжав зубы, Маринетт приподнялась и осмотрелась. Кажется, ее крики никого не побеспокоили — то ли кричала она лишь про себя, то крики в этом районе казались всем частью пейзажа. Улица была незнакомой. Маринетт оглянулась в поисках Тикки. Квами парила у серой стены дома — ее сияние поблекло, алый цвет потускнел, будто Тикки была больна, очень и очень долго больна. — Ну, не кисни, букашка, — прохрипела Маринетт, — Прорвемся. Наверное, мама ей поверит, если она скажет, что попала под машину.