До костей

Сознание возвращалось толчками. Чимин проснулся от того, что внутри черепа боль пульсировала в такт сердцу. Каждый удар отдавался в затылок, в виски, в зубы, будто кто-то бил молотком по внутренней стороне черепной коробки — методично, без остановки. Пак лежал неподвижно, боялся открыть глаза — даже чёрно-оранжевый свет, пробивающийся сквозь веки, казался слишком ярким. Тяжёлые портьеры из тёмно-синего бархата задёрнуты не до конца, и узкая полоса серого утреннего света падала на паркет, оставляя бледную дорожку от окна до кровати. На этой дорожке танцевали пылинки — медленно, лениво, будто время в номере тоже текло иначе: вязко. Язык во рту был ужасно сухим — шершавым, словно наждаком провели по слизистой. Чимин коснулся кончиком липкого нёба, ощутив горький привкус, который не уходил, сколько бы он ни сглатывал. Губы потрескались, в уголках запеклось — соль от высохшей слюны стягивала кожу, — и когда Пак попытался облизать их, почувствовал, как трещинки натягиваются, почти кровоточат. Сглотнул — горло саднило, будто его драили щёткой, и этот звук показался ему слишком громким в тишине номера, где единственным звуковым фоном оставалось ровное гудение кондиционера, встроенного в потолок. Воздух сухой, прохладный, с лёгким привкусом озона, и каждый вдох отдавался в груди тупой ноющей болью. Чимин, прилагая максимум усилий, открыл глаза. Потолок высокий, белый, с лепниной по краям — завитки, цветы, какие-то античные мотивы, которые в полумраке казались не просто украшением, а чем-то живым. В центре — тёмная розетка для люстры, с едва заметными трещинами, и Пак смотрел на них, пытаясь сфокусировать взгляд, но зрение подводило, не слушалось, картинка плыла. Хрустальная люстра свисала с потолка, при выключенном свете её подвески тускло поблёскивали, собирая отражения от ночника, который горел на тумбочке — маленький, золотистый, с абажуром из матового стекла. Шторы задёрнуты, но сквозь них пробивался серый утренний свет. Париж просыпался: где-то за окном, за толстыми стенами старого здания, слышались приглушённые звуки — редкие машины на мокрой брусчатке, голоса, доносящиеся с улицы, звон посуды из соседнего номера. Отель старый, с толстыми стенами, которые поглощали городской шум, но не полностью — он просачивался сквозь них, делая утро одновременно живым и далёким. Чимин слышал, как где-то в коридоре хлопнула дверь, как кто-то прошёл мимо — шаги быстрые, деловые, наверное, это была горничная. Превозмогая боль, Пак повернул голову — медленно, но от этого движения внутри черепа что-то сдвинулось, будто упало, и желудок сжался спазмом. Пришлось зажмуриться, переждать, пока тошнота отступит. Чимин вдохнул через рот — неглубоко, боясь спровоцировать новый приступ. Пахло в номере странно — смесью лавандового освежителя, который стоял на тумбочке в стеклянном флаконе с деревянной пробкой, и чем-то кисловатым, горьким, что исходило от него самого, от его кожи, от одежды, которая была влажной от пота. Простыня под ним тоже чувствовалась влажной — пропотел во сне, и ткань прилипала к спине, к бёдрам, создавая неприятное ощущение липкости и грязи. Когда Чимин снова открыл глаза, то первым делом увидел перед собой тумбочку. Тёмное дерево, массивное, с резными ножками, которые заканчивались изогнутыми лапами — стиль старый, дорогой, под стать отелю. На ней стояла целая аптека: блистер с аспирином — плёнка частично содрана, две таблетки уже выдавлены. Активированный уголь в пластиковой упаковке тоже открыт, несколько чёрных капсул валялись рядом. Две бутылки воды — одна открытая, наполовину пустая, с каплями конденсата на стенках, вторая запечатанная, с синей этикеткой; белая баночка без этикетки, из которой кто-то вытряхивал таблетки — они также валялись рядом, рассыпанные по деревянной поверхности, несколько скатились на пол, но белые кружочки на тёмном паркете так и остались валяться забытыми. Упаковка сорбента, ещё что-то — Чимин не разобрал, в глазах снова рябило. Всё разложено неровно, торопливо, как обычно происходит, когда человеку плохо и нет времени на порядок. Рядом с лекарствами лежал чиминов телефон — экран потухший, но Пак заметил, что на нём несколько пропущенных вызовов. На полу у кровати стоял пластиковый таз. Белый, девственно чистый, с гладкими стенками, на которые падал отблеск от ночника. Рядом с ним, на паркете, лежало махровое тёмно-синее полотенце с мокрым пятном, будто кто-то вытирал им пол. Чимин продолжительно пялился на таз, и внутри снова поднималась тошнота, но не физическая, а та, что от стыда. Кто-то приготовился к тому, что его вырвет. Кто-то знал, что ему будет настолько плохо, что понадобится таз. Кто-то видел его таким… Чимин повернулся в другую сторону и перевёл взгляд, обнаружив рядом с собой Юнги. Тот в полу-сидячей позе расположился на краю кровати, откинувшись на спинку изголовья, обитую тёмно-бежевой тканью с едва заметным узором — мелкие цветы, теряющиеся в ворсе. Голова склонена набок, почти касается плеча. Глаза закрыты. Дышал ровно — спал. Свет от ночника падал на лицо: линия скул, приоткрытые губы, круги под глазами казались такими тёмными, особенно сильно выделялись на бледной коже, ресницы отбрасывали тени на щёки. Одна рука лежала на животе, вторая свисала с края кровати, почти касаясь пола. Пальцы расслаблены, а на одном из них, на безымянном, Чимин заметил маленькую царапину — свежую, ещё розовую. Поцарапался обо что-то, пока возился со всем этим дурдомом. На Юнги одежда младшего. Чёрная футболка, которую Пак купил месяц назад в одном из бутиков в Сеуле. Помнил, как выбирал её. Ткань, приятная наощупь, — мягкий хлопок с небольшим процентом эластана — идеальный компромисс между натуральной воздухопроницаемостью и комфортом. На груди маленькая белая нашивка с названием бренда — её почти не видно, потому что ткань натянулась, когда Юнги откинулся на спинку. Футболка сидела на нём свободно, особенно в плечах, а широкий воротник сполз набок, открывая ключицу. На правом плече, у самого края горловины, Чимин заметил родинку — маленькую, тёмную, которую раньше не видел. Серые спортивные штаны, которые Пак носил дома, когда не хотел никого видеть, тоже надеты на старшем — они были ему коротковаты, оголяли щиколотки, и на одной штанине, у самого низа, виднелось маленькое пятно — кажется, от кофе, что Чимин недавно пролил. На ступнях Юнги натянуты чёрные хлопковые носки, один из которых сполз, собираясь гармошкой на пятке. Кожа на щиколотках бледная, с едва заметными тёмными волосами. Чимин смотрел на старшего и не мог отвести взгляда. На то, как Юнги дышит во сне — так ровно, спокойно, — как грудная клетка поднимается и опускается в медленном ритме, как его пальцы иногда двигаются — мелкая, почти незаметная дрожь, что выдавала, как он устал и, наверняка, даже не спал нормально. Чиминов взгляд зацепился за засос на шее, у самой ключицы осталось тёмное пятно на белёсой коже, с чёткими краями. Пак так отчётливо помнил, как оставил его минувшей ночью. Мокрый, пьяный, отчаянный. Кафельная плитка в душевой была белой, с мелкими серыми прожилками, влажной и скользкой. Вода лилась из широкой прямоугольной лейки, ударялась о плечи, стекала по спине, собираясь в лужицы на акриловом дне поддона душевой кабины. Пар поднимался к потолку, оседал на зеркале, которое висело напротив, запотевало до молочной белизны, скрывая движущиеся отражения. Стеклянная дверь душевой приоткрыта, и сквозь неё пробивался свет из ванной комнаты — жёлтый, тёплый. Через пар и шум воды, сквозь собственное дыхание, которое сбивалось, руки Юнги касались его плеч, талии, чиминовы губы на его шее, на ключице, там, где теперь темнел засос. Чимин, словно заколдованный, поднял руку — пальцы дрожали, плохо слушались, кончики онемели. Сердце в груди отстукивало как-то болезненно. Медленно, почти невесомо, младший коснулся щеки Юнги. Подушечки скользнули по тёплой, чуть шершавой от пробивающейся щетины коже. Пульс под ладонью ощущался ровно, спокойно, и Пак чувствовал, как эта монотонность передаётся ему, успокаивает. На скуле, у самого уха, он заметил маленькое, едва заметное родимое пятно. Чимин видел его раньше, но не придавал значения. Сейчас, в полумраке номера, оно казалось почти чёрным, легко можно спутать с родинкой. Чимин провёл пальцем по краю, легко, едва касаясь, чтобы не потревожить чужой и без того чуткий сон. Ресницы шевельнулись. Пак убрал руку. Откинулся на подушку, наволочка из плотного белого хлопка пахла кондиционером для белья — чем-то цветочным, приторно-сладким, с нотками белого чая. Простыня под ним сбилась, собралась складками у поясницы. Одеяло лёгкое, пуховое, но лежало лишь частично поверх него, ноги были накрыты по пояс — кто-то укрыл, пока он спал. Чимин провёл рукой по одеялу, ощупывая ткань, и в это мгновение его накрыло. Воспоминания хлынули разом, без предупреждения, как волна, сбивающая с ног. Красно-золотой свет клуба — неоновые полосы, которые пульсировали в такт музыке, отражались в зеркальных стенах, множились, создавая бесконечный лабиринт из теней и лиц. Стены тёмные, с ворсистой тканью, которая при свете казалась бархатной. Небольшой, но заполненный до краёв танцпол. Тела двигались, прижимались друг к другу, и Чимин был среди них, чувствуя чужой пот, чужое дыхание, чужой парфюм, смешанный с табаком и алкоголем. Джексон и его руки на чиминовой талии — ладони горячие, влажные, пальцы впивались в ткань рубашки, притягивая ближе. Рубашка чёрная, с тонкими полосами, и Чимин помнил, как идеально она на нём сидела, когда он выходил из номера. Сейчас же валялась где-то на полу возле кровати, перепачканная в рвоте и стыде. Пак помнил, как пил, не разбирая вкуса — виски жёг горло и оседал где-то в груди тяжёлым камнем. Текила с привкусом соли и лайма, от неё сводило скулы. Ещё что-то — розовое, сладкое, с клюквенным привкусом, который он ненавидел, но пил. Лёд звенел в стаканах, и этот звук смешивался с музыкой, с голосами, с хриплым смехом, который вырывался из его собственного горла. Улыбался — пьяно, развязно, ошибочно принимая это за искренность. Позволял чужому человеку касаться себя, потому что это было гораздо проще, чем чувствовать и анализировать то, что чувствуешь. Вслепую отправил сообщение, даже не глядя, просто нажал на имя в списке контактов. Туалет. Чимин не хотел вспоминать эту часть, но она врезалась в память ярче всего. Как он стоял на коленях, как его выворачивало с болезненными спазмами по всему животу, но кто-то держал за плечи, не давая упасть лицом в унитаз. Он не помнил лица — только руки. Тёплые, крепкие, которые не отпускали, даже когда Пак пытался оттолкнуть их, промямлить, что ему не нужна помощь. Пальцы впивались в кожу, и Чимин чувствовал боль — то единственное, что тогда оставалось реальным. Пак знал, что это не Джексон, потому что он исчез, как только Чимин начал отключаться от реальности. Просто исчез, растворился в красном свете клуба, будто его и не существовало в этой ночи. Но Пак не винил старшего за это, был даже благодарен и искренне сожалел, что вмешал ещё кого-то. Чимин знал — руки, которые вытянули его из этого сюрреалистичного кошмара, принадлежали Юнги. И это хуже всего. Потому что Мин видел его в самом отвратительном состоянии. Видел, как младший снова разваливается на части, как его рвёт, и он не может стоять на ногах. Видел слабость, грязь, эту постыдную потребность в ком-то, кто не даст упасть. Но не ушёл. Номер. Душ. Кафель под ногами был холодный, шершавый, вода горячая, почти обжигающая. Чимин почти ничего не чувствовал — только то, как Юнги держал его, не давая упасть. Смывал с него чужой запах и прикосновения, чужой парфюм, который въелся в кожу. Младший прижимался к нему, целовал — жадно, глубоко, совершенно точно без намерения остановиться. Он думал, что не хотел чувствовать, но это был лишь очередной акт саморазрушения. Пак смотрел в потолок, на лепнину, которая при тусклом свете казалась не просто украшением, а чем-то живым — вены, которые пульсировали, трещины, которые расширялись, словно старые шрамы на коже здания. Это был не первый раз, когда Чимин делал себе больно, чтобы почувствовать себя живым. Он знал эту схему: когда внутри становится слишком тесно — нужно сделать что-то. Сегодня алкоголь. Завтра голод. Послезавтра снова то, что сломает чуть сильнее. Потому что невыносимое легче контролировать. Когда сам выбираешь боль — не ждёшь её, не боишься, что она придёт внезапно и из ниоткуда. Знаешь её. Управляешь. Сейчас, глядя на Юнги, который полусидя лежал на краю кровати в чиминовом номере и спал в его одежде, среди белого хлопка постельного белья и тёмной резной мебели старого парижского отеля, среди тишины, нарушаемой только гулом кондиционера и редкими звуками просыпающегося города, Чимин вдруг понял, что больше не контролирует. В этот раз сделал больно не себе, а тому, кто остался рядом. Юнги мог уйти. Мог вызвать врачей, команду, поднять заселённый сотрудниками этаж на уши, рассказать всем, но, судя по всему, не сделал этого и справился со всем в одиночку. От этого стыд становился только острее, пробирался под кожу, оседал в груди, мешал дышать. Младший смотрел на спящего Юнги и думал о том, что не заслуживает этого. Мин совершенно точно зря тратит на него время, потому что Чимин снова сломается. Снова напьётся, снова свалится в обморок, доведёт себя до исступления, сделает что-то, что заставит Юнги смотреть на него вот так — с усталостью и немым огорчением в глазах. И тогда старший просто не выдержит, отвернётся, окончательно разорвав и без того хрупкую, тонкую нить между ними. Чимин не знал, сколько так прошло. Минута, десять, полчаса. Боль пульсировала в висках, тело билось в перманентном похмелье, тошнота подступала к горлу, но он просто лежал и смотрел в потолок, разглядывая лепные завитки, которые теперь уже казались старыми шрамами на коже здания. За бесконечным потоком мыслей Пак совсем не заметил, как Юнги открыл глаза. Сначала просто моргнул — веки приподнялись, опустились, снова приподнялись. Смахнул остатки сна, провёл рукой по лицу, повернул голову. Глаза нашли Чимина. Старший просто смотрел — устало, но без осуждения, и в этом взгляде крылось неподдельное искреннее беспокойство, от чего младшему стало почти легче. — Здравствуй, — тихо произнёс Юнги осипшим ото сна голосом. — Что помнишь? — Всё, — не соврал Чимин. Тишина. Где-то за стеной послышались голоса — кто-то говорил по-французски, быстро, эмоционально, потом засмеялся. Звук был приглушённым, будто шёл через вату. В коридоре снова хлопнула дверь, когда кто-то вышел из соседнего номера. — Злишься? — спросил Пак, а голос предательски сорвался то ли от страха, то ли от стыда. — Нет, — ответил Юнги. Просто. Без лишних интонаций. Чимин почему-то поверил, когда посмотрел в глаза старшего и обнаружил в них усталость, но точно не злость. — Кто ещё видел? — нерешительно, но настороженно задал вопрос Пак. — В таком состоянии. Спросил, а сам затаил дыхание. Кто-то из ребят, менеджеры, не дай Бог репортёры? Если хоть кто-то ещё застал его таким — пьяным, грязным, невменяемым, — Чимин точно не переживёт этого, утонет в череде скандалов и огребёт вагон и целую тележку проблем. — Никто, — пожал плечами Юнги. — Я вызвал частного врача из клиники неподалёку, под предлогом, что у меня открылась резкая аллергия. Когда он прибыл с медсестрой, то я едва ли на английском смог объяснить ситуацию. Тебе сделали промывание и объяснили, что это алкогольное отравление вкупе с сильным истощением, — Мин рассказывал так, будто каждое слово давалось с трудом, и он с радостью никогда больше не вспоминал бы эту ночь. — Клиника конфиденциальная, никто больше не знает. Чимин медленно выдохнул. Шумно, так, будто не дышал всё это время. Рывками рассматривал миново напряжённое лицо и чувствовал, как внутри оттаивает что-то — медленно, с трудом, как громоздкая ледяная глыба. Юнги сдержал слово, не предал его доверие. Не рассказал никому. — Спасибо, — произнёс Пак коротко, но вложив всю искренность, на которую был способен в данный момент. Юнги кивнул. Между ними снова повисла тишина. Чимин лежал, опять смотрел в потолок. Голова пульсировала, но тошнота немного отступила, а усталость накатывала тяжёлой волной. Где-то внизу снова хлопнула дверь. На тумбочке тикали маленькие, электронные часы с зелёными цифрами. Юнги привстал, от чего кровать немного прогнулась, и принял сидячее положение, размял затёкшую шею и откинулся на спинку кровати. Смотрел на свои руки, которые лежали на мерно вздымающемся от дыхания животе, сжимал и разжимал пальцы. Потом вдруг заговорил — медленно, будто собирал слова по осколкам. — Если хочешь… — в горле запершило, и старший кашлянул, — можем поужинать вместе. Чимин повернул голову, уставился на него, быстро моргая. Потом усмехнулся — хрипло, через силу, отчего саднило глотку. — Ты зовёшь меня на свидание, когда я лежу в полуобморочном состоянии рядом с блевотным тазиком? — младший кивнул на таз — белый пластик, стоящий на тёмном паркете. Юнги проследил за его взглядом, тоже усмехнулся криво, но искренне, и Чимин заметил, как напряжение покинуло миново лицо. — Да ты тот ещё романтик, хён. Усмешка сошла с лиц, но тишина ощущалась гораздо легче. В номере стало прохладно, кондиционер исправно работал, воздух казался сухим, чистым. Автоматический освежитель где-то в углу комнаты издал громкий двойной «пшик», почти сразу начало пахнуть лавандой и чем-то ещё — может быть, старым деревом, из которого сделана мебель. Пак взглянул на Юнги и увидел, как тот вновь волнуется — это написано на его лице, — он сжал пальцы, переминая футболку, взгляд метался от одного угла комнаты к другому. — Ты хотел бы, чтобы это было свиданием? — сглотнув, спросил Юнги, а в голосе нескрываемое, почти детское волнение. Он не стал пояснять, что вовсе не подразумевал ничего такого сейчас, а хотел лишь позаботиться о том, чтобы младший снова поел. Мин переживал, как тот отреагирует на триггерное предложение, но теперь же волновался гораздо больше. Чимин помолчал. Размышлял, глядя на окно — на серый проблеск, льющийся сквозь тяжёлые портьеры. На полосу света на паркете и крупицы пыли, что кружились внутри неё. Подумал. — Не знаю, — ответил, и снова без единого намёка на ложь. — Если даже да, то точно не здесь. Не в Париже. Спроси ещё раз, когда будем в Сеуле. Юнги быстро кивнул. Пак видел, как старший нервно выдохнул, едва разомкнув губы, и расслабил голову, откинулся ею на спинку изголовья, опустил веки. У самого Чимина через несколько минут глаза тоже начали слипаться. Тяжёлая усталость навалилась с новой силой, словно мокрое одеяло. Он прикрыл глаза и ощутил, как Юнги поправляет одеяло, как пальцы осторожно, почти невесомо касаются плеча. Ткань одеяла была такой приятной и прохладной. Когда младший начал дремать, Мин сидел на краю постели и смотрел на него. Лицо, которое во сне теряло напряжение, становилось моложе, беззащитнее. Вьющиеся волосы, разметавшиеся по белой наволочке. Чёрные пряди на белом хлопке, контрастные, резкие. Ключицы, проступающие под тканью футболки, впадина между ними. Пальцы, чуть подрагивающие даже во сне. Юнги смотрел долго, не отводил взгляда. В номере тихо, только ровное дыхание Чимина и гул кондиционера. Где-то в коридоре снова послышались шаги — почти неслышные, как и миново немое обещание защитить чужой сон.

***

Последний день в Париже выдался солнечным. Небо очистилось от серой пелены, и лучи света падали на брусчатку, отражаясь от луж, оставшихся после ночного дождя. Воздух был влажным, прозрачным, пахло сырой землёй и свежей зеленью. Голуби расхаживали по тротуарам, клюя крошки. Платаны вдоль улиц стояли мокрые, с блестящими листьями, что покачивались на лёгком ветру. Юнги закончил съёмки для «Валентино» раньше положенного. Студия находилась в старом особняке на правом берегу, с высокими окнами и лепниной на потолках, которая напоминала ту, что была в чиминовом номере отеля. Стены обшиты тёмным деревом, на них висели старые фотографии в рамках — Париж прошлого века, — чёрно-белые, с заснеженными улицами и старыми автомобилями. Стилисты упаковали одежду, фотографы разобрали технику, менеджер перепроверил документы. Юнги переоделся в свою одежду в виде простой чёрной футболки и джинсов, собрал личные вещи в небольшой чёрный шоппер и отправился на улицу. Солнце припекало, но воздух всё ещё оставался влажным после ночного дождя. Тэхён застал его в холле отеля, когда Мин уже собирался подняться в номер. Младший сидел в кресле у выхода, копался в телефоне, но, увидев Юнги, отложил гаджет и рванул следом за старшим. На нём была светло-голубая рубашка с закатанными рукавами, и он выглядел так, будто только что проснулся — слегка растрёпанный, но улыбчивый. — Хён! Мне сказали, что ты единственный из ребят, кто закончил раньше, — догнав Юнги, лепетал младший. — Я тоже освободился, не хочу просиживать последний день в номере. Не против прогуляться? Мин немного подумал, прикинул, сколько ему нужно времени, чтобы собрать вещи, оценил своё состояние и по итогу понимая, что не особо вымотался, согласился составить Тэхёну компанию. Надвинув маски, они пошли по Монмартру. Узкие улочки, старые здания с облупившейся штукатуркой, из которой местами торчала металлическая сетка. На стенах были граффити — яркие, неоновые, контрастирующие с исторической и богемной атмосферой. Железные лестницы, ведущие на вторые этажи, пахли дождём и ржавчиной. С одной из них свисала мокрая женская пелерина, брошенная сушиться. Кто-то играл на пианино у открытого окна на третьем этаже — мелодия старая, джазовая и сбивчивая, словно учили на слух. Из другого окна доносились голоса — ссорились по-французски, потом смеялись. Где-то неподалёку работал уличный музыкант — играл на аккордеоне, и звук разносился по улице, смешиваясь с шумом города. Они вышли на небольшую площадь, где стоял старый фонтан с каменной чашей, покрытой мхом и известковым налётом. Вода не работала, на дне лежали монетки — медь и серебро, тускло блестевшие на солнце. Рядом с фонтаном росло дерево — старое, с кривыми ветвями, которые нависали над скамейками. На одной из скамеек сидела пожилая женщина с собакой, читала книгу, не поднимая головы. На другой скамейке сидела пара — молодые люди, обнявшись, что-то говорили друг другу на ухо и улыбались. Юнги и Тэхён сели на свободную скамейку напротив фонтана после того, как младший на камеру телефона сделал красивый кадр монеток на дне. — Я практически не видел Чимина последние дни, — осторожно начал Ким, когда они присели на лавку. — А ты? Юнги задумался на несколько мгновений, затем кивнул: — Видел. Был с ним. Вчера. Тэхён посмотрел на него внимательно, пристально, словно выстраивал в голове тактический план перед яростным нападением. Дуновение ветерка шевельнуло пряди русых волос, и он ладонью зачесал их назад. Где-то за спинами хохотали дети — звонко, беззаботно. — Ты знаешь, что он больше всех младших восхищался тобой? — Ким закинул ногу на ногу и припал к спинке лавочки, чуть прикусил край нижней губы. — Ещё со времён трейни. Юнги нахмурился, но не ответил. — Я думал, это просто уважение к старшему, — Тэхён отвёл взгляд, будто погружаясь в воспоминания. — Лишь потом понял, что на самом деле мы все уважали, а он смотрел по-другому. Только на тебя. Они помолчали. Где-то вдалеке слышались голоса американских туристов, смех, щёлканье фотоаппаратов. Ветер доносил запах свежевыпеченных круассанов и кофе из соседнего кафе — свежего, горьковатого. — Помнишь, как ты дал ему послушать свой первый демо-трек? — спросил Тэхён. — Он был таким счастливым, хён. Говорил об этом неделю, если не месяц. Припев напевал даже во сне. Хотя текст был, давай признаем честно, дурацкий. — И что? — А то, хён, — Ким повернулся к нему, рассматривая профиль. — Ты для него всегда был не просто старшим. Ты был… ну, кем-то, кого он хотел впечатлить. Чьё мнение ему было важнее всех прочих. Юнги не понимал, к чему младший вообще поднял эту тему, поэтому исступлённо молчал, не находя никаких ответов. Смотрел на фонтан, на монетки на дне, на воду, которая не текла. В памяти всплыла картинка: ужасная студия в старом здании компании, с жёлтым светом ламп и запахом пыли. Он сидел у скромного стола с кучей ветхой аппаратуры, а Чимин стоял рядом, слушал, а глаза блестели неподдельным восторгом. Юнги не думал об этом тогда, да и вообще никогда не придавал особого значения. — Не знаю, — после паузы Тэхён пожал плечами. — Может, это была и не романтика в том привычном смысле. Потому что вряд ли Чимин сам мог бы это осознать, но он всегда смотрел на тебя по-особенному, когда думал, что никто не видит. Почему же вы так отдалились за этот год? — последний вопрос Ким задал так тихо, что Юнги едва расслышал сквозь шум улицы. Старший пожал плечами, но движение было механическим. Ветер шевельнул его волосы, собранные в хвост на затылке. — Наверное, потому что я не замечал, — задумчиво ответил Мин. Тэхён кивнул, коснулся ладонью плеча Юнги лишь на мгновение, быстро убрал руку. Они посидели ещё немного, глядя на фонтан, на раскормленных серых голубей, которые деловито расхаживали по брусчатке у их ног. Полюбовались тем, как солнечный свет пробивается сквозь листву старого дерева и ложится яркими пятнами на землю. Первым поднялся Тэхён, потянулся, размял шею. — Пойдём, хён. Ещё собираться. Юнги кивнул. Они отправились назад той же дорогой — мимо старых зданий, железных лестниц и настежь распахнутых окон, из которых доносились голоса и музыка. Аккордеонист всё ещё играл, а мелодия становилась громче, затем тише по мере того, как они удалялись. Мин шёл и думал о том, как же много он, оказывается, пропустил. Сколько же всего прошло мимо его глаз, пока он упрямо смотрел в любую другую, но только не в чиминову сторону. — Чёрт, хён! Мы же забыли бросить в фонтан монетку!

***

Домой, прямиком из аэропорта, Юнги вернулся поздно. В прихожей горел приглушённый свет, который оставила домработница или зооняня. Неделя без хозяина давала о себе знать — в воздухе витал лёгкий запах простоя, смешанный с кошачьим наполнителем и ароматом освежителя, что стоял на полке в прихожей. На полу, у входа, лежала стопка почты: счета, рекламные буклеты, что-то от управляющей компании. Юнги не обратил внимания, слишком вымотался после перелёта, сбросив багаж. Тан встретил у двери — сидел, поджав лапы, и смотрел большими жёлтыми глазами из темноты коридора. Его чёрная шерсть почти сливалась с тенью, и только глаза виднелись в полумраке, как два маленьких фонарика. Заприметив хозяина, поднялся, потянулся, выгнув спину, и вальяжно подошёл к ногам. Начал тереться о щиколотки, оставляя на джинсах чёрные волоски. Разразился громким, требовательным урчанием в ожидании ласки. Юнги тут же опустился на колени, опёрся на руку, второй провёл по чёрной шерсти. Тан прижимался, ткнулся носом в ладонь, потом лизнул пальцы шершавым, влажным языком. Урчание было почти единственным звуком в пустой квартире, только на кухне ровно, монотонно гудел холодильник. Юнги ещё некоторое время сидел на полу в прихожей в позе лотоса, не раздеваясь. Чемодан стоял у порога, верхняя одежда всё ещё на плечах, кроссовки не сняты. Ткань куртки грубая, влажная от дождя, но Тан не обращал внимания — он просто распластался в миновых руках и мурлыкал, периодически тыкаясь носом в грудь и ладонь. Шерсть мягкая, чуть маслянистая на ощупь, и Мин продолжал гладил питомца, одаривая внезапно отнятым вниманием. Кот ластился, доверял и просто смиренно ждал хозяина. Немного подумав, Юнги полностью опустошил голову, отметая мысли, и достал из кармана телефон. Экран загорелся — несколько уведомлений, пропущенных звонков. Проигнорировав, решительно открыл чат с Чимином. Посмотрел на экран, потом на Тана, который зевнул, обнажив розовый язык, и даже не попытался остановить. Мин подумал ещё секунду. Напечатал. Отправил. «Пойдёшь со мной на свидание?»