До костей

Шасси коснулось полосы, самолёт качнулся, и у Юнги внутри что-то глухо стукнуло. Мин не понял, что именно — может быть, сердце, а может, та заезженная пластинка, которую он прокручивал все эти дни, наконец дала трещину. По ту сторону иллюминатора было серо и мокро. Париж встретил их дождём — мелким, но настойчивым, «поганая морось» — обозвал его кто-то из стаффа. Юнги смотрел, как капли разбиваются о стекло, пытался привести себя в чувства и контролировать дыхание, чтобы отступила паническая атака, которая норовила накрыть его с головой последние пару часов. Душевная боль, которая могла быть вызвана чем угодно, становилась настолько сильной, что получала телесное выражение. Его страх настолько обострялся, что мозгу попросту не хватало пропускной способности для обработки всей информации. По итогу файервол в миновом мозгу, так сказать, падал. Для Юнги «панички» были обычным явлением, но оставались каким-то пробником смерти. Он никак не мог к ним привыкнуть, потому что в такие моменты его крупно лихорадило, лицо заливалось холодным потом, сознание цепенело, тело словно погружалось в ледяную воду, затем в бурлящий кипяток, и так по бесконечному кругу. Если бы Юнги жил в пятнадцатом веке, ему бы вызвали экзорцистов. Чимин же спокойно пересел на другое место к своему менеджеру, отвернувшись, но Мин видел чиминов затылок, его плечи, его дыхание. Он знал, что Пак не обернётся, не должен. И не обернулся, вообще не наградил Юнги ни единым взглядом. Словно ничего и не произошло. Выход был суетливым. Всегда такой — сумки, чемоданы, камеры, менеджеры с планшетами, стилисты, которые уже подбегали с расчёсками и тональными средствами. Кто-то звал Юнги, кто-то протягивал ему бутылку воды, кто-то говорил о расписании, но Мин слышал всё будто сквозь вату. Просто шёл за толпой, ставил одну ногу перед другой и смотрел на мокрый асфальт, на котором отражались огни аэропорта. Юнги смотрел на эти блики и думал, что в Париже, наверное, всё иначе. Даже дождь здесь другой, может быть, он сможет почувствовать себя по-другому? К нему придёт какое-то откровение? Озарение? Он хотел верить в это. Отель оказался на Вандомской площади — той самой, которую Юнги видел на открытках, но никогда не понимал, почему все так восхищаются. Колонны, стеклянные витрины, дорогие машины, припаркованные вдоль мостовой. Всё это было красивым, но каким-то чужим — как декорация к фильму, сниматься в который его не приглашали. Мин стоял у окна своего номера, смотрел на сады Тюильри, на серое небо, которое висело над ними, как мокрое одеяло, и чувствовал только усталость, от которой внутри разрасталась странная, но долгожданная пустота. Казалось, ничто не в силах заткнуть эту некрасивую дыру в его сознании: ни шумный Париж, ни разговоры друзей, ни куча дел. Только одно место, одно имя, одно лицо всё ещё оставалось брешью. Юнги не хотел думать о Чимине, то, что произошло — это было слишком даже для него. Следующие дни превратились в череду картинок, которые Мин рассматривал, не вникая. Утром — интервью для французского «Vogue». Свет был ярким, белым, безжалостным, переводчица застряла в пробке, а фотограф говорил что-то по-французски, Юнги вообще ни черта не понимал, но улыбался в ответ, потому что это единственное, что останется беспроигрышным. Чонгук рядом с ним сидел ровно, как струна, и выглядел так, будто его выточили из дерева. Тэхён лениво поправлял воротник и что-то шептал Хосоку, заставляя того прятать улыбку в кулак. Намджун был серьёзен — он всегда был серьёзен на интервью, потому что знал: если он расслабится хоть на секунду, то обязательно кто-то спросит что-то неудобное и обязательно поставит кого-то из парней в неловкое положение. Иностранные интервьюеры были похуже хищных гиен. Сокджин же, наоборот, выглядел так, будто ему всё равно, но Юнги знал, что это маска. Старший всегда носил её на публике, как вторую кожу. Юнги смотрел на них и думал о том, как странно, что эти люди — его семья. Не кровная, но другая — та, которую он сам выбрал. Они были здесь, рядом, дышали одним воздухом, смеялись над одними шутками, и это было единственным, что удерживало Мина от того, чтобы провалиться в себя окончательно. Днём они гуляли. Город был прекрасным — Юнги не мог этого отрицать. Он шёл по набережной Сены, смотрел на серую воду, на которой покачивались прогулочные катера, и думал о том, что, если бы он приехал сюда один, то просто сидел бы на скамейке и смотрел на воду часами. Рядом шёл Намджун, который рассказывал что-то о книге, которую читал, и его голос был ровным, успокаивающим, как шум дождя. Ким активно возражал позиции автора, якобы тот слишком принижал важность заголовков. Юнги не совсем понимал, о чём вообще речь, но точно запомнил, как Намджун вскрикнул: «Раз смысл заголовков не важен, тогда давайте назовём Китайскую Стену забором, Мону Лизу — женой торгаша, а Эйнштейна — ботаником!». Юнги посмеивался и кивал, иногда вставлял короткие фразы, но большая часть его сознания была где-то далеко — там, в тысячах метров над Землёй, где Чимин смотрел на него снизу вверх. Они зашли в маленькую книжную лавку на улице Сен-Северин, где пахло старым деревом и бумагой. Хозяин, пожилой мужчина в идеально выглаженном клетчатом пиджаке, посмотрел на них с лёгкой улыбкой и сказал что-то по-французски, на что Намджун ответил с лёгким акцентом, и старик начал забавно хохотать. Юнги не понял ни слова, но тоже искренне рассмеялся. Он купил винил. Какую-то старую пластинку, которую никогда не послушает, но она была красивой — чёрный круг в бумажном конверте, на котором был нарисован Париж. Юнги взял её, потому что хотел забрать с собой частичку этого города, которую не надо будет объяснять. На пятый день они пошли в Лувр. Мин не был там никогда, и думал, что это будет важно. Он стоял перед «Моной Лизой» — маленькой, тусклой, за толстым стеклом, — и не чувствовал ничего. Вокруг толпились люди с телефонами, они щёлкали, улыбались, перешёптывались на разных языках мира, и Юнги сделал вывод, что они, наверное, чувствуют что-то важное, а вот он — нет. Мин чувствовал только усталость и ту самую пустоту, которая с каждым днём становилась всё более осязаемой. Он пытался найти корень проблемы, потому что когда что-то кончается в жизни — будь то плохое или хорошее — остаётся пустота. Но ведь пустота, оставшаяся после плохого, заполняется сама собой — быстро и безболезненно. Пустоту же после чего-то хорошего можно заполнить, только отыскав что-то лучше. Теперь же Юнги предстояло выяснить, что такое это «хорошее», а что — «плохое», чтобы действовать дальше. — Ты как? — спросил Хосок, подходя к ним. Младший стоял рядом, засунув руки в карманы джинсовой куртки, и смотрел на картину с таким же отсутствующим видом, но будто бы ещё с каким-то хитрым планом в голове. Юнги не стал допытывать, на какие мысли Чона натолкнула «Мона Лиза», лишь ровно ответил: — Нормально. — Врёшь, — пожал плечами Хосок. Он не смотрел на Юнги, просто стоял рядом, продолжая созерцать картину: — Мы бы лучше оценили, если бы Леонардо написал в нижней части холста: «Девушка улыбается, потому что скрывает своего любовника». Как думаешь? Юнги не ответил, только затянуто хмыкнул, продолжая стоять и смотреть на маленькую женщину с загадочной улыбкой, в попытке что-то почувствовать. Вечером, в предпоследний день, они собрались в корейском ресторане в квартале Опера. В отличие от ребят, которые могли питаться одним раменом и кимчи каждый день, Юнги очень любил пробовать кухню в каждой стране, где они успевали побывать. Он был только рад поесть что-то новое: в Японии с восторгом поглощал сашими из тунца, в Испании налегал на паэлью с морепродуктами и хамон, в Италии, казалось, готов был есть пасту карбонару и пить "маргариту" каждый Божий день до конца жизни. В Америке преобладал базовый жирный фастфуд, до ужаса вредный, но невероятно вкусный, а в Мексике его покорили тако с альпастор и гуакамоле, во Вьетнаме Юнги мог пить кофе со сгущёнкой и есть фо-бо по три раза в день. Париж был другим. За неделю, проведённую в городе огней, местная кухня на удивление быстро поднадоела. Круассаны и прочая выпечка, которые поначалу казались верхом совершенства, теперь хрустели слишком пресно. Утиное мясо с соусом из красного вина, которое Юнги заказал в первый же вечер, теперь не вызывало ничего, кроме лёгкой тоски по простой, понятной еде. Фуа-гра и улитки, которыми его пытались угостить на официальных ужинах, остались нетронутыми — не потому, что были невкусными, а потому, что Юнги просто хотелось чего-то своего, как и остальным ребятам. Поэтому, когда кто-то из них предложил корейский ресторан, все разом согласились, даже не думая. Место, которое Чонгук с трудом отыскал в гугл-картах, было уютным: низкие столики, тёплый свет, запах жареной свинины, который смешивался с ароматом кимчи и чеснока. Они заказали соджу, мясо, овощи — всё, что обычно заказывают, когда хотят почувствовать себя дома. Ресторан располагался на узкой улочке, которую легко было пропустить, если не знать, куда идти. Внутри было тепло и влажно от пара, поднимающегося над грилями, вмонтированными в каждый стол. Стены были отделаны тёмным деревом, на котором висели старые чёрно-белые фотографии Сеула — те самые, которые всегда кажутся немного грустными, даже когда на них улыбаются. Лампы с красными абажурами отбрасывали лёгкий, почти интимный свет, делая лица мягче, а тени глубже. В углу тихо играла музыка — кто-то из персонала, наверное, включил старый плей-лист с песнями, которые Юнги слышал в детстве, и от этого становилось тепло. Везде было хорошо, но дома всё равно лучше. Они заняли отдельную кабинку за ширмой, где было тише и уютнее. Гриль раскалился, мясо, которое они заказали, шипело, касаясь горячей решётки. Жир капал на угли, и дым, смешанный с ароматом чеснока и кунжутного масла, поднимался вверх, оседая на одежде и волосах. Юнги смотрел, как Тэхён ловко переворачивает куски мяса палочками, Чонгук уже разливает соджу по маленьким рюмкам, Намджун что-то говорит Хосоку, тот в присущей ему манере заливается звонким хохотом, прикрывая рот ладонью. Юнги перевёл взгляд на пустое место рядом с Хосоком. В общем чате висело короткое сообщение от Чимина: «Не смогу сегодня, очень устал». Никто ничего не спросил, потому что все и так всё знали, Тэхён лишь отправил эмодзи с тоскливым лицом, а Намджун попросил приборов на одного человека меньше. Юнги смотрел на свободный стул и понимал: это всё было бесполезно. Если Чимин не хотел быть здесь, никакие слова не заставили бы его прийти. Мин налил себе соджу и выпил одним глотком. Горько-сладко. Хорошо. — Хён, ты чего так поник? — вдруг спросил Чонгук, заботливо пододвигая к нему тарелку с мясом. — Ешь скорее, а то остынет. Юнги взглянул на младшего, на юное лицо, открытый искренний взгляд, то, как он аккуратно держит палочки, и почувствовал что-то тёплое внутри. Невольно улыбнулся. — Ты прав, — отгоняя мысли, качнул он головой, взял до корочки поджаренный кусок и отправил в рот. Мясо было сочным, с лёгким дымком. — Да ты взгляни на него, — вмешался Тэхён, наливая себе ещё соджу. — Он же явно скрывает от нас что-то. Колись, хён, это парижанки так вскружили тебе голову? — Да отцепитесь вы от него со своими теориями заговора, — усмехнулся Сокджин, протирая салфеткой лоб, поскольку от жары и выпитого алкоголя выступила испарина. — Неужели кто-то просил Пикассо остановиться, когда он писал Мону Лизу? — Её написал да Винчи, болван… Юнги улыбнулся шире, глядя на ребят, которые были такими же уютными, как дом. В этот момент не было ничего лучше разговоров парижской дождливой ночью, когда близкие люди находили тёплое укрытие в холодном городе. Мин пил соджу, ел мясо, слушал, как Тэхён рассказывал какую-то историю из своей поездки в Гонконг, жестикулируя так широко, что чуть не опрокинул бутылку. Смеялся, когда Чонгук спорил о том, чей мясной кусок был больше. Испытывал то позабытое чувство, когда ощущаешь себя таким живым, уязвимым, нужным. Частью чего-то родного. Интересно, Чимин уже совсем это всё позабыл? В момент, когда эта мысль появилась в миновой голове, телефон на столе завибрировал. Юнги сначала не обратил внимания, был слишком отвлечён, затянутый в спор с Намджуном о его новых колонках в студии. Экран снова загорелся, отвлекая. Стоило зацепить уведомление взглядом, как внутри всё ухнуло куда-то вниз. Сообщение от Чимина. «Приезжай». Геолокация. Клуб на Монмартре. Юнги замер. Сердце пропустило удар, пальцы оцепенели. Мин продолжал пялиться на экран гаджета, чувствуя, как внутри всё переворачивается вверх дном. После всех дней молчания — вдруг это. Провокация? Игра? Очередное издевательство? — Всё в порядке? — озадаченно спросил Намджун, заметив его замешательство. — Да, — Юнги растерянно кивнул, вставая из-за стола. — Простите, ребят. Мне нужно отлучиться. Чонгуку больше не наливать. Мин не стал дожидаться ответной реакции и опередил кучу возмущения с вплетёнными между делом вопросами. Просто схватил куртку и под недовольные возгласы выскочил из кабинки, оставив ребят за столом с недопитым соджу, догорающим мясом и кучей бранных словечек захмелевшего макне.

***

В номере отеля Чимин стоял перед зеркалом во весь рост и не узнавал себя. Рубашка была чёрной, с глубоким вырезом до груди, открывающая ключицы и тонкую золотую цепочку, которая спускалась к середине торса. Ткань мягко струилась по телу, подчёркивая узкую талию и острые плечи. Чёрные брюки облегали так, что он мог оценить линию своих привлекательных бёдер, и это было странно — видеть себя таким. Не потому, что он выглядел иначе, а потому, что позволял себе смотреть и не искать изъянов в отражении, наслаждаться собственным видом. Чимин чувствовал себя изящным и хрупким, а всё хрупкое в его видении всегда обладало ещё большей красотой. Пак был уставшим. Под глазами залегли лёгкие тени, веки казались тяжёлыми, и он знал, что никакой тональный крем не скроет этого наверняка. Но вопреки всему Чимин чувствовал себя чертовски привлекательным — впервые за долгое время. Это была не гордость, не самодовольство, не та привычная маска уверенности, которую Пак натягивал перед публикой. Это было что-то другое — тихое, смиренное принятие того, кто он есть. Может быть, в этом и заключается красота? Не в идеальности, а в способности смотреть на себя без осуждения. Экран телефона на туалетном столике светился. Диалог с Джексоном был открыт. «Очарование, ты тоже в Париже?» «Это, видимо, судьба». Чимин усмехнулся, перечитывая сообщение. Какое громкое слово для простого совпадения. Пак ответил бы, что, если твоя судьба не вызывает у тебя смеха, значит, ты просто не понял шутки, но не стал, потому что не хотел думать о какой-то там судьбе. В этот вечер он просто хотел быть красивым, желанным, чтобы все падали ему в ноги и пели дифирамбы. Чимин потянулся к туалетному столику и взял бокал с виски, стекло покрылось капельками конденсата из-за льда. Сделал глоток — горько, но приятно. Снова посмотрел в зеркало. В отражении было что-то новое, что-то, чего Пак не видел раньше, но чётко обозначить никак не мог. Какая-то смелость, уверенность в себе, которая появляется только на дне бокала. Или после того, как ты решаешь, что тебе больше нечего терять. Закрытый приватный клуб располагался на Монмартре — в той части города, где улицы становятся узкими, а воздух — густым. Неприметная дверь, обитая чёрным металлом, без вывески, без указателей. Только маленькая табличка с номером, которую незнающему человеку легко было не заметить. Внутри, за дверью, мир менялся. Здесь не было окон, не было дневного света — только искусственный полумрак, в котором терялись очертания стен и силуэтов посетителей. Бархат на стенах был тёплым, почти живым, и когда Чимин провёл по нему пальцами, ему показалось, что ткань чуть шевелится под ладонью. Золотой свет падал сверху — с потолка, который был слишком высоким, чтобы его вообще можно было разглядеть. Струился вниз, как расплавленный мёд, оседая на лицах и плечах танцующей толпы. В центре зала танцпол, небольшой, но заполненный до краёв. Люди двигались в такт музыке, их тела сливались в один тёмный, пульсирующий организм. Свет был приглушённым, и лица казались размытыми, как на старой фотографии, которую долго держали в воде. Где-то в глубине, за танцполом, располагалась барная стойка из тёмного мрамора с медными вставками. За ней бармен в идеально выглаженной белой рубашке, на лице ни единой эмоции. Мужчина смешивал коктейли с той лёгкой, почти театральной грацией, которая приходит с годами. Его руки двигались быстро, но плавно, и в каждом жесте чувствовалась отточенность, как у человека, который делает одно и то же уже много лет. Бутылки переливались в красно-золотом свете, лёд звенел, ударяясь о стенки стаканов. Музыка была глухой, пульсирующей — бас врезался в грудную клетку, заставляя сердце биться в такт. По коже то и дело проносились табуны мурашек. В воздухе пахло дорогим парфюмом, табаком и чем-то сладким, от чего у Чимина почти сразу закружилась голова. Или это от алкоголя и предвкушения? Пак стоял в центре этого мира и чувствовал, как музыка проникает в него, заполняет пустоту, отметает все мысли. Плохо? Одиноко? Тоскливо? Плевать, не важно, всё завтра. Потом. Он закрыл глаза и позволил себе быть частью тёмного, пульсирующего пространства.

t.A.T.u — All the Things She Said

Джексон заказывал напитки у барной стойки, облачённый в чёрный пиджак без рукавов, с голыми плечами и широкой улыбкой. — Очарование! — воскликнул он, приветственно обнимая Чимина. От него пахло древесиной, сигаретами и чем-то цитрусовым. — Я знал, что ты придёшь… — Знал? — усмехнулся Чимин, позволяя увести себя вглубь клуба за руку. — Или надеялся? — И то, и другое. Старший ввёл Чимина в компанию, быстро представляя друзей, но Пак был уже порядком пьян, поэтому даже не потрудился запоминать имена и лица. Кто-то протянул ему бокал с чем-то янтарным, сказал что-то по-французски и рассмеялся, Чимин выпил, даже не думая. На языке остался привкус виски с колой — терпкий, чуть сладковатый, обжигающий горло. Потом ещё. Кто-то сунул ему в руку «Мохито» — лёд уже почти растаял, мята потеряла свежесть, но Чимин осушил бокал залпом, чувствуя, как мятно-лаймовая прохлада смешивается с горечью виски. Разговоры, смех, сигаретный дым. Флирт, взгляды, касания, растворяющиеся в музыке. Голова кругом. Потом «Космополитен» — розовый, почти кокетливый, с клюквенным привкусом, который Чимин ненавидел, но выпил и его, потому что без разницы. Кто-то предложил шоты с текилой, и Пак, не глядя, отправил в рот дольку лайма, сжав веки от кислоты, которая обожгла нёбо. Слизал соль с запястья Джексона. За текилой последовал «Лонг-Айленд» — опасная смесь, которую Чимин заказал сам, потому что хотел, чтобы всё закончилось быстрее. Знал, что этот коктейль бьёт в голову незаметно, но именно этого и добивался. Горло горело, вкусы смешивались в один плюшевый коктейль из алкоголя, сладкого дыма, тоски и отчаяния. — Мне сегодня приснилось, что ты поцеловал какую-то француженку, а затем её поцеловал я. Просто чтобы успеть почувствовать твои губы… — в какой-то момент шепнул ему Джексон, касаясь дыханием мочки уха. Чимин рассмеялся, а по спине пробежали мурашки. В голове шумело, музыка становилась громче, красно-золотой свет — ярче, и лица вокруг начинали сливаться в одно размытое пятно. Чимин пил много. Так, чтобы не помнить, как в туалете самолёта пошёл на поводу у своей слепой похоти, встал перед Юнги на колени. Как ушёл, оставив старшего разгребать свои собственные ошибки в одиночку. Он пил так, чтобы не чувствовать стыд, который заставлял его внутренности скручиваться в узлы. Чтобы не видеть во сне миновы глаза, полные осуждения и неприязни. Путал опьянение с голосом разума, но пил, потому что только будучи в таком состоянии мог представить, что всё это не имеет значения. Что Юнги не существует. Джексон был рядом, смеялся, наклонялся к его уху, шептал что-то смешное, флиртовал. Его рука касалась талии Чимина, и тот позволял этому быть. Ладонь была тёплой, чужой, касание не имело значения. Пак просто хотел, чтобы она была там. Он не помнил, когда отправил сообщение. Мир начал проноситься моментами, выпадали куски из восприятия. Открыл телефон, что-то нажал, а потом, глядя в горящий экран стеклянными глазами, сквозь пелену опьянения понял, что ошибся. Сообщение ушло не тому человеку. Хотел удалить, но кто-то из компании позвал, и вот ещё один кусок действительности стёрся, удаляясь из разума. Время окончательно потеряло смысл, протекая через Чимина, которого утянули на танцпол. Песня ударила по пьяному сознанию с первых нот — резкая, почти истеричная, как и всё, что происходило внутри. Голоса девушек, поющих о запретном, о том, что нельзя говорить вслух, казались Чимину его собственными мыслями. I can try to pretend, (Я могу притворяться,) I can try to forget (пытаться забыть,) But it's driving me mad, (Но это сводит меня с ума,) going out of my head (не выходит у меня из головы) Юнги вошёл в клуб, музыка ударила в грудь, выбивая из лёгких воздух. Бас пульсировал в висках, а мелькающий свет стробоскопов превращал лица в маски. Вся эта атмосфера была чужой, враждебной, и Мин знал, что здесь не место ни ему, ни Чимину. Он искал его взглядом, высматривал там, где таилась опасность. И нашёл. Чимин стоял в центре танцпола, прижимаясь спиной к Джексону. Руки старшего лежали на его талии, и они двигались в такт музыке — медленно, гипнотически, будто весь мир был создан только для этого момента. Чиминова рубашка была расстёгнута почти до пупка, ткань в танце струилась по телу, открывая ключицы и золотую цепочку, которая бросала блики в свете стробоскопов. Юнги оцепенел. Смотрел на младшего, на пьяную улыбку, на глаза, которые блестели от алкоголя и какого-то дикого, почти отчаянного веселья. На его руки, которые касались плеч Джексона, попутно вырисовывая в пространстве узоры. Видел, как чужие ладони легли на чиминовы бёдра, продолжая двигаться в такт музыке, как касались их, направляя. Мин ощущал, как внутри него всё трещит по швам. Это была не ревность, а глухое, почти безнадёжное осознание того, что Чимин никогда бы не позволил себе быть таким с ним. Потому что Пак этим только разрушал себя, а Юнги бы такого не позволил. Он сделал шаг вперёд, в толпу. Младший не видел его, продолжал танцевать, прижиматься к Джексону, пить из его бокала, улыбаться. Юнги смотрел на него сквозь мелькающий свет и чувствовал, как мир вокруг замедляется, всё перестало иметь значение — музыка, люди, время, — остался только Чимин. Его улыбка. Чужие руки на его талии, которых там быть не должно, они смотрелись там неправильно. Всё это было так чертовски неправильно. Через мгновение Пак поднял голову. Взгляд встретился с Юнги, и мир вокруг перестал существовать. Музыка сжалась в одну длинную ноту, свет погас, люди исчезли. Остался только старший, что стоял в проёме между танцующими телами, смотрящий на Чимина так, будто видел его насквозь. Пак моргнул. Раз. Другой. Наверное, ему показалось. Это был сон, мираж, который подкинуло пьяное воображение. Но когда осознание, что всё было взаправду, обрушилось на него, словно ледяная волна, Чимин почувствовал, как внутри что-то надломилось. Негромко, почти беззвучно, но необратимо. Словно тонкая нить, которую он так долго натягивал, лопнула, и теперь Чимин утопал. Падал в пропасть, в которой не было дна. Падал прямо в глаза Юнги. В чиминовом взгляде мелькнуло что-то — сначала узнавание, потом удивление, потом страх. Настоящий, животный страх, который не спутаешь ни с чем. Пак почувствовал, как к горлу подступает тошнота — не от алкоголя, а от себя и того, что Юнги видел его таким. Пьяным, танцующим с чужим человеком, пытающимся забыться в этом клубе, в этом городе, в этой жизни, которая давно перестала быть его собственной. Улыбка, которая до этого момента казалась такой естественной, исчезла с пухлых губ, оставляя вместо неё гримасу, будто его вот-вот вырвет. Не успел Мин опомниться, как младший уже юркнул в сторону, скрываясь среди танцующих людей. Юнги быстро двинулся следом, пробиваясь через толпу, которая казалась плотнее, чем была на самом деле. Пак исчез за дверью, ведущей в уборную. Сознание Чимина растормошилось только когда он обнаружил себя, стоящего в кабинке туалета на коленях возле унитаза, когда его нещадно рвало. Сначала спиртное, потом жёлчь, потом просто воздух, который выходил из него толчками, наполняя кабинку глухими, сухими звуками. Голова кружилась так сильно, что мир вокруг превращался в мутную карусель. Сперва Чимин хотел умереть, потом решил встать, но тело не слушалось. Хотел закрыть глаза, но тогда мир начинал вращаться быстрее. Дверь кабинки скрипнула. Пак не мог поднять голову, не мог понять, кто это, но знал, что ему должно быть страшно. Но страшно не было. Было только пусто и мокро, а потом знакомые руки подхватили его под мышки, поднимая на ноги. Младший попытался поднять голову, увидеть лицо, но всё опять плыло. — Чимин-а, — в сознании до отвращения знакомый голос. — Что же ты делаешь… Пак намеревался ответить, но слова не слушались. Хотел сказать что-то колкое, что-то резкое, но вместо этого просто обмяк, позволяя Юнги подхватить себя на руки. Потом снова шум, чьи-то голоса — они двигались сквозь громкое пространство, мимо размытых лиц и музыки, которая теперь казалась ему далёкой, нереальной. Сил больше не оставалось, Чимин закрыл глаза и позволил себе быть слабым, проглотив гордость с привкусом собственной рвоты.

***

Отель. Темнота. Холл. Размытый свет. Звук прибывшего лифта. Номер. Чимин не помнил, как он туда добрался, но чувствовал, как его собственное тело аккуратно положили на кровать, как чьи-то руки осторожно стащили с него туфли, сняли рубашку, оставляя в одних брюках. А потом ощутил, как его поднимают, ведут куда-то, и ещё через мгновение по лицу течёт тёплая вода. — Я сам, — промямлил Чимин, но голос будто был чужим и ему не принадлежал. — Закрой глаза, — мягко попросил Юнги. Младший зажмурился. Вода была тёплой, обволакивающей. Пак придерживался за стенки душевой и приходил в сознание, и по мере этого ощущал, как жилистые руки скользят по телу, смывая с него пот, чужие прикосновения и алкоголь. Он знал, что это был Юнги. Чувствовал дыхание на своей коже, пальцы, которые мягко массировали его затылок. Заметил, как белая майка старшего промокает, прилипает к его рельефному телу, и это было так интимно, так красиво, что даже будучи в помутнённом сознании у Чимина перехватило дыхание. — Не надо, — прошептал младший. — Спасать меня. — Помолчи, — перебил Юнги. Голос его звучал не мягко, а жёстко, почти резко, но в этой резкости была та самая забота, которая не давала ему окончательно сорваться. — Мы когда-то принимали душ вместе, когда жили в общежитие. Помнишь? Чимин вздрогнул. Воспоминание ударило в голову, как пощёчина. Тогда было совсем иначе, проще. Они были просто уставшими подростками, которые делили одну душевую на семь человек, и никто не ждал, пока освободится кабинка. Не было ни напряжения, ни недосказанности, ни этого почти болезненного притяжения, от которого у Чимина кружилась голова. Они просто стояли рядом, намыливали друг другу спины жёсткими мочалками, смеялись над глупыми подростковыми подколами и не думали о том, как их тела реагируют на прикосновения. Это было невинно. Просто. Легко. Как и многое в их жизни до того, как всё стало таким сложным. Тогда вода смывала только пот и усталость после двенадцатичасовых практик, теперь же она смывала стыд и похоть. Чимин не знал, что было хуже — помнить то время или осознавать, что оно никогда не вернётся. Он горько усмехнулся, ничего не ответив. На мгновение поддался воображению, потому что внутри помимо всех этих противоречивых чувств зарождалось что-то ещё. Чимин открыл глаза и посмотрел на Юнги. Старший стоял перед ним, весь мокрый, в одной белой майке, которая прилипла к его груди, и в чёрных спортивных штанах. Его волосы были мокрыми, на ресницах блестели капли, взгляд сосредоточенный, серьёзный, между нахмуренными бровями залегла морщина. — Ты мокрый, — бросил Чимин, но его голос звучал хрипло, почти зло. — Разденься. Юнги пуще прежнего нахмурился, понимая, что младший снова с ним играет, а это лишь очередная провокация, на которую он не собирался вестись, оттого ничего и не ответил. Хотел промыть волосы, потянулся, но Чимин перехватил его запястье. — Сними это, — повторил он. — Ты пришёл, чтобы стоять и смотреть, как я разваливаюсь на части? — Я пришёл, потому что ты написал, — спокойно ответил Юнги без капли сомнения. Только усталая, но непоколебимая уверенность, от которой у Чимина что-то дрогнуло внутри. Младший хотел возразить, хотел сказать, что это была ошибка, что он хотел написать Тэхёну и просто перепутал чаты. Намеревался сказать, что Юнги был последним человеком, которому он бы написал, но слова не шли, застряли поперёк глотки, превращаясь в мокрый, хриплый звук, который не был похож ни на одно слово, которое Чимин знал. Он смотрел на мокрое лицо Юнги, на его внимательные глаза, в которых не было ни осуждения, ни жалости — только немая забота и беспокойство. Пак чувствовал, как внутри него тает последняя стена, которую он так долго выстраивал. Она не рухнула, но стала мягкой, податливой, как нагретый воск. Чимин невольно прильнул к Юнги. Медленно, почти невесомо, будто его тело двигалось само, без его ведома. Потянулся рукой, пальцы нашли мокрую щеку старшего, вода начала стекать по чиминовой руке, по запястью, туда, где его ладонь встречается с кожей Юнги. Пак ощутил, как капли разбиваются об их лица, смешиваются с его дыханием, которое стало прерывистым, почти паническим. Юнги смотрел на него, не двигаясь. Глаза были тёмными, почти чёрными в полумраке душевой, и в них не было ничего — только смиренное ожидание. Чимин просто чертовски ненавидел это. Ненавидел, что Юнги никогда не делает первого шага. Ненавидел, что он сам не может остановиться и делает его. — Зачем ты здесь? — прошептал Чимин и сжал пальцы на щеке Юнги сильнее, почти до боли. — Ты позвал. — Не звал. — Уверен? Чимин хотел рассмеяться, но вместо этого замер на вдохе. Истошно, прерывисто смотрел на Юнги — на его отросшие мокрые волосы, на красивые губы, которые были такими знакомыми и желанными, — и понимал, что внутри что-то ломается. Негромко, почти беззвучном, снова необратимо. Чимин притянул Юнги к себе. Или Юнги притянул его? Он не знал, потому что сделал это, не думая, не анализируя, просто позволяя телу сделать то, что оно хотело всё это время. Нашёл губы Юнги своими в полумраке душевой, и поцелуй вышел сбитым, неловким — мокрые лица, вода, которая затекала в рот, мешая дышать. Чимин прикусил его нижнюю губу — не специально, просто слишком резко, слишком нетерпеливо. Юнги выдохнул в ответ — не стон, скорее судорожный вздох, который Чимин ощутил кожей. Его руки сжали миновы плечи, пальцы впились в мокрую ткань майки, дёргая и притягивая ещё плотнее, и в этом жесте было больше отчаяния, чем злости. Чимин не хотел причинять физическую боль, просто не знал, как ещё показать, что внутри него всё горит. Руки старшего, до этого висевшие вдоль тела, скользнули по чиминовым бёдрам, оглаживая мокрую ткань брюк. Вода всё ещё лилась, заливая их лица, стекая по шеям, по спинам. Чимин чувствовал, как мокрая майка Юнги прилипает к его телу, как сквозь ткань ощущаются очертания чужой груди. Мин целовал так, будто побаивался, что Чимин растворится или рассыплется, а губы были горячими, влажными, двигались в каком-то странном, почти гипнотическом ритме, то настойчиво, то снова почти невесомо. Руки скользнули по чиминовой спине, по ямочкам на пояснице, мягко оглаживая кожу и пуская табун мурашек. — Такой красивый, — прошептал Чимин в чужие губы, и в этой фразе проглядывалась горечь, почти злость. — Когда ты стал таким красивым? — Ты просто слишком много выпил, — тихо ответил Юнги, ничуть не смутившись. — Завтра пройдёт. Чимин хотел рассмеяться, но вместо этого прижался сильнее, пряча лицо в сгибе шеи. Пальцы старшего коснулись его затылка, мягко притянули ближе, и Юнги наклонился, касаясь губами чиминовой шеи. Младший вздрогнул, запрокинул голову, открывая больше пространства, и Мин целовал — медленно, но настойчиво, почти невесомо ласкал мокрую кожу. И вдруг Чимин понял: Юнги не разделся. Старший стоял перед ним в мокрой майке, в штанах, и даже не пытался снять их, а просьбу проигнорировал. Не потому, что не хотел, а потому что знал: если он сделает этот шаг, они оба сорвутся, и остановиться будет уже невозможно. Эта сдержанность была тяжелее любого отказа. Пак хотел злиться, хотел кричать, но смог лишь в наслаждении прикрыть глаза, перед которыми даже темнота кружилась. — Нам надо прекращать со всем этим, — шептал Чимин едва слышно, млея от ласк и растекаясь в чужих руках. — Нельзя. Ты должен перестать приходить, когда… Юнги не ответил, резко выпрямился, затыкая чиминов рот своим. Вода всё ещё лилась, и Пак осознал, что она смешивается с его слезами, которых он вообще не замечал, пока солоноватый привкус не появился на собственных губах, вплетаясь в поцелуй. Он хотел сказать что-то ещё, но вместо этого просто обнял старшего, крепко, до боли в рёбрах, позволяя себе утонуть в этом мгновении. Слишком много чувств, слишком много противоречий, много, много, много… Ещё через секунду Чимин почувствовал, как мир снова начинает кружиться — только ещё сильнее. Много, много. Слишком быстро. Отстранился, посмотрел в глаза Юнги, осознавая, что собственные веки тяжелеют. — Я не… — хотел что-то сказать, но вдруг глаза закатились, и Чимин обмяк, выпадая из сознания, снова сбегая от реальности и оставляя старшего одного.