Бессмертная нежить

      На поиски нужного адреса уходят недели.       Когда она разыскивает его, используя некоторые из менее авторитетных каналов поиска, имеющихся в ее распоряжении, Гермиона не уверена, что этот дом именно тот, который она ищет.       Дом находится далеко от Лондона, за пределами Кроули, настолько далеко, насколько она может себе представить. На какое-то мгновение Гермиона не может понять, проведено ли в доме электричество или он полностью отрезан от внешнего мира.       Почти полная луна наполовину скрывается в облачном небе, серебристый блеск едва проникает сквозь заслон. Вдалеке слышен слабый волчий вой.       Это не похоже на место, где может обитать Драко Малфой.       Ей приходится напоминать себе, причем уже не в первый раз, что это не тот Драко Малфой, которого она когда-то знала. Любое подобие того мальчика, которого она помнила по Хогвартсу, в буквальном смысле слова мертво.       С этой отрезвляющей мыслью она задерживается на ступеньке перед домом на несколько минут дольше, чем следовало бы, разрываясь между осознанием и потаканием трусливой части себя, которая не хочет следовать до конца.       «Я не трусливая, — напоминает она себе. — Это не трусость — ценить свою жизнь».       И она понятия не имеет, что скрывается по ту сторону двери. Интересно, знает ли он уже о ее присутствии?       Глубоко вздохнув, Гермиона собирает все остатки мужества и резко стучит в деревянную дверь. Она смотрит на ее поверхность, отмечая глубокие рытвины в дереве, и задерживает дыхание.       Проходят долгие мгновения, в которые в груди гулко стучит сердце, прежде чем дверь с громким скрипом распахивается. Внезапный шум застает ее врасплох, сердцебиение сбивается с ритма, когда она оказывается лицом к лицу с Драко Малфоем.       Если он и удивлен неожиданным визитом, то по его выражению лица этого не скажешь. Несколько сдержанных вдохов с ее стороны они просто смотрят друг на друга. Он жутко неподвижен, и хотя она знает, что ему не нужно дышать или моргать, он не делает никаких усилий, чтобы скрыть свое нечеловеческое присутствие.       Через некоторое время в серебристо-серых глазах проскальзывает веселье. Медленная, дразнящая ухмылка выгибает один уголок его рта, но она не видит его зубов. Его клыков.       — Гермиона Грейнджер, — мурлычет он, произнося ее имя тихо и осторожно, словно пробуя его на вкус. — Чем я обязан твоему обществу? Прошло много времени.       Семь лет, если она правильно посчитала.       Она пришла сюда специально — ради этой тревожной встречи — и она напоминает себе, что мир может выиграть.       Гермиона поднимает подбородок, встречая его холодный взгляд.       — Привет, Малфой, — говорит она, держа руки сложенными перед собой на груди. Тонкий намек на то, что она не прячет свою палочку. Это противоречит юной версии Гермионы — знать, что все, к чему она стремилась, зависит от его реакции. — Я работаю в Департаменте регулирования и контроля магических существ, точнее, работаю исследователем в отделе существ, и я…       — Нет, — отрезает Малфой, — не заинтересован. Можешь уходить.        Любой намек на веселье исчезает с его лица, глаза становятся холодными, как льдинки.       Прежде чем он успевает закрыть дверь перед ее носом, Гермиона просовывает ногу в дверную раму, с болью осознавая их внезапную близость. И его нечеловеческие рефлексы и скорость.       И то, как он в одно мгновение может ее одолеть.       — Мне нужно с тобой поговорить, — выдыхает она.       Малфой закатывает глаза.       — Как и всем остальным исследователям, которые решили влезть в мою жизнь ради своих целей. Я зарегистрирован — это все, что Министерство может от меня требовать. А теперь убирайся с моей территории.       Что-то меняется в его голосе, и ее ноги сами собой делают шаг назад. Она сжимает зубы, борясь с силой принуждения в его голосе. Она не удивлена, просто ослабила свою бдительность настолько, что он смог проскользнуть.       Малфой моргает, не обращая внимания на то, что она борется с принуждением, скрывающимся за словами.       — Я здесь не для этого, — говорит Гермиона, протягивая руку к двери. Она медленно выдыхает, пытаясь замедлить биение сердца, но уже видит, как темнеют его глаза. — Я здесь… скажем так, неофициально.       Малфой складывает руки на груди, и сквозь ткань его рубашки виднеются напряженные мышцы. Хотя выражение его лица остается невозмутимым, он поднимает одну бровь.       — У тебя одна минута.       На протяжении всего разговора его рот остается плотно сжатым, скрывая клыки от глаз, даже когда он говорит. Она задается вопросом, не является ли это выработанной привычкой? Способ не дать никому сразу понять, кто он такой, когда он покидает этот заброшенный дом.       Но даже когда эта мысль проносится мимо ее сознания, она чувствует его растущее нетерпение. Она взвешивает просьбу, которая тяжелым грузом лежит на ее сердце.       Его верхняя губа кривится в усмешке, и наконец она улавливает взглядом один клык, острый, как бритва, и достаточно злобный, чтобы прорвать кожу, как будто это ничего не стоит.       Возможно, это предупреждение хищника, а она — его потенциальная добыча.       Гермиона задыхается, заставляя себя поднять глаза и встретиться с его взглядом. Его челюсти сжимаются, терпение иссякает, и она чувствует, что он собирается избавить ее от этой возможности.       — Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал, — говорит она, торопливые слова звучат не громче шепота. Она знает, что его обостренный слух улавливает эти слова — да что там, он наверняка слышит каждый удар ее сердца. Малфой не отвечает, его глаза продолжают смотреть на нее. — Мне нужно, чтобы ты превратил меня в вампира. Пожалуйста.       В выражении его лица что-то вздрагивает — что-то вроде удивления, сомнения или неверия,— и он издает низкий, беззлобный смешок.       — Ни за что, — рычит он. — Убирайся с моей территории, и, если я еще раз увижу тебя здесь, прокляну за незаконное проникновение.       Гермиона отступает на шаг назад, принуждение его слов на этот раз сильнее, и ее пронзает трепет неподдельного страха. Ведь как бы она ни знала его раньше, теперь все изменилось. Она не осознает, на что способен этот Драко Малфой.       А после нескольких лет изучения вампиров она лучше, чем кто-либо другой, понимает, какими непостоянными и непредсказуемыми они могут быть.       Она медленно выдыхает, позволяя своему пульсу успокоиться, и отступает от дома, чтобы он не решил последовать за ней.       Гермиона предполагала, что он даже не захочет выслушать ее.       Ситуация потребует большей осторожности, чем она вначале надеялась. Поморщившись, она исчезает с его пустынного участка земли и возвращается в свою исследовательскую лабораторию, готовясь к следующей попытке.       

***

      Ее приготовления занимают больше времени, чем хотелось бы. Малфой — единственный вампир, которого она знает, единственный, кого она может найти в Англии и кто не живет в ковене. И, насколько ей известно, он все еще обитает на периферии волшебного общества.       Если честно, несмотря на то, что все остальное изменилось, она находит небольшое утешение в этом знакомстве.       Нужно лишь несколько заклинаний слежения, коварный страж, установленный на границе его владений, чтобы предупредить ее о его передвижениях, а затем набраться терпения и ждать.       Когда она наконец видит его в одиночестве на границе Косой аллеи и Лютного переулка, с капюшоном, надвинутым на волосы, серебрящиеся в лунном свете, Гермиона начинает действовать.       Она знает, что у нее есть считаные секунды, прежде чем он почувствует ее присутствие, и для этого ей понадобится всего лишь маленький пузырек со святой водой, купленный у сомнительного торговца месяц назад. Достаточно, чтобы обезболить его, ослепить его сверхчувствительный слух и обоняние — ровно настолько, чтобы послать магическую серебряную нить, обвивающую его запястья. Она призывает его палочку, несмотря на то, что без нее он все равно смертоносен.       Потянув палочку назад и направив магию к себе, она сканирует улицу быстрым невербальным заклинанием обнаружения.       Яростные глаза Малфоя открываются как раз вовремя, когда серебро кандалами застывает вокруг его запястий. Она хватается за цепь и тянет его за собой в аппарацию. Когда он приходит в себя и действие святой воды ослабевает, он уже сидит в серебряной клетке, которую она сделала специально для него, обнажив клыки.       Для верности она обливает его еще одной, более сильной дозой.       

***

      К тому времени, когда Малфой приходит в себя, луна уже высоко висит в черном небе.       Он издает низкий рык, и ему требуется всего несколько мгновений, чтобы осознать ситуацию.       Гермиона сняла серебряные кандалы с его запястий, но прикрепила пару к внутренней стороне камеры на случай, если он попытается сбежать. Серебряных прутьев должно быть более чем достаточно — если только он не воображает себя мазохистом.       Насколько она знает, так оно и есть.       В его камере она предусмотрела небольшой набор удобств: кресло и раскладушка, несколько книг на маленьком столике и туалет в укромном уголке.       Не поднимая глаз от разложенных перед ней записей, Гермиона говорит:       — Все пройдет гладко, если ты сделаешь то, о чем я прошу.       В ответ на эти слова раздается недоверчивый смешок.       — А если я не сделаю?       — Если не сделаешь, — мягко поясняет она, глядя вверх, — все не пройдет гладко.       — Ты меня похитила, мать твою, — огрызается Малфой, поднимая руки, словно собираясь обхватить ими серебряные прутья. Но вместо этого он вовремя скручивает пальцы вместе. На его запястьях уже видны слабые красные полосы от затянутых кандалов, хотя она сняла их прежде, чем они успели нанести слишком большой ущерб его алебастровой коже. — С какой стати я должен делать все, что ты хочешь?       Гермиона складывает руки, хмурит брови и направляется к его камере.       — Потому что если ты это сделаешь, я отпущу тебя на свободу.       Губы Малфоя кривятся от отвращения, серебряные глаза сверлят ее, сузившись. Нетрудно вспомнить, что он уже не совсем человек. Или живой.       Многие считают вампиризм мерзостью. Она изучала эту тему много лет — и знает, что ничего не бывает просто так. Жаль, что ей приходится идти таким путем, но если он окажет для нее несколько небольших услуг, то уйдет невредимым.       Он выглядит так, словно может возразить или наброситься на нее, в его глазах пылает ненависть. Она знает, что если бы не серебряные прутья, удерживающие их друг от друга, она бы уже истекала кровью. Он сжимает челюсти, и его взгляд перемещается по сторонам, чтобы рассмотреть детали окружающей обстановки.       — Или, — говорит он наконец смертельно тихо, — я подожду, пока ты оступишься. Это обязательно случится. И за мгновения до смерти ты пожалеешь, что пришла ко мне.       Гермиона натянуто улыбается, не желая, чтобы он почувствовал, как учащается ее сердцебиение.       — Или это.       Хотя его лицо снова становится нейтральным, он смотрит на нее с холодным презрением, губы раздвигаются, обнажая острые, как бритва, клыки.       — Ты хочешь стать вампиром, — взгляд Малфоя буравит ее. — Почему?       — Ты не поверишь мне, если я скажу, — говорит она, расправляя плечи перед его пристальным взглядом.       — Ты хочешь умереть.       — Вряд ли, — фыркает она. — Есть более чистые способы сделать это, если бы я захотела.       Он делает вид, что думает, но в это время его глаза блуждают по зарешеченному потолку его камеры.       — Ты хочешь жить вечно, как какой-нибудь всезнающий владыка, — фыркает он. — Не хочу тебя расстраивать, Грейнджер, но такая жизнь ничего не стоит.       Это самое близкое к прямолинейному высказыванию, которое он произнес за все это время, и она в уме проанализировала эту мысль.       — Расскажи мне, — мягко говорит она, — как ты стал вампиром.       — Удивлен, что ты еще не знаешь, — бурчит он. — Учитывая, что ты выследила меня уже дважды. Слегка навязчиво, если честно. Это немного отталкивает.       Гермиона позволяет улыбке проступить на губах.       — Тогда хорошо, что я не пытаюсь привлечь тебя.       Учитывая сложную природу их прошлого, он не тот, о ком она когда-либо думала в таком ключе. Однако, глядя на него сейчас, на его резкие черты лица и некий потусторонний блеск, который, как она знает, характерен для вампиров, она не может удержаться от того, чтобы не оценить его внешность.       Его неторопливый взгляд скользит по ней, в его взгляде пылает веселый жар. Его рот подергивается от юмора, и он закусывает нижнюю губу зубами. Из-за острия его клыка проступает кровь, но лишь на мгновение, прежде чем плоть затягивается.       — Очень жаль, — произносит он.       Воздух между ними заряжен так, что она не может даже вдохнуть, и только через мгновение она приходит в себя. Чтобы понять, что он пытается использовать свое принуждение на ней. Чтобы заставить ее совершить какую-то ошибку.       Она фыркает.       — Тебе придется постараться. Я прекрасно знаю, как защититься от вампира.       В его ледяных глазах все еще сверкает веселье, и он ловит свой язык между зубами, глядя на нее.       — Я вижу. Должен признаться, я впечатлен — ты все продумала. Скажи мне, почему вампиры?       — Почему не вампиры?       Ответ легко соскальзывает с ее губ, как это происходит каждый раз, когда кто-то задает вопрос о ее основной области исследований. Что касается магических существ, то они одни из самых интересных, но и одни из самых опасных. Она бы солгала, если бы говорила, что у нее не было нескольких близких случаев.       — Это не ответ, — отрезает Малфой, но все равно делает шаг назад от решетки. — Если ты собираешься держать меня здесь, ты могла бы, по крайней мере, обеспечить некоторые удобства.       Гермиона роется в ящике стола и достает пакет с кровью, взятой из маггловского банка крови. Малфой удивленно вскидывает брови, когда она проносит пакет через решетку. Он смотрит на него с минуту, изучая детали, написанные на пластиковой поверхности.       — Ты подмешала сюда что-то, — бормочет он.       — Это было бы заметно.       Он не спорит с этим, делая аккуратную дырочку в углу пакета. Когда Гермиона просовывает соломинку сквозь решетку, он усмехается, но принимает ее и просовывает в отверстие. Он морщится при первом глотке.       — Кровь комнатной температуры — не самый лучший вариант, — объявляет он. — Для того, кто решил стать вампиром, тебе следует лучше узнать все тонкости и нюансы.       Малфой садится в кресло, которое она поставила в его камере, закинув одну лодыжку на другое колено. Несмотря на свои жалобы, он снова присасывается к соломинке, и она наблюдает, как густая багровая жидкость скользит по ее длине и попадает ему в рот. Его горло сжимается от глотка.       — Что же вы предпочитаете, ваше высочество, — бормочет она себе под нос.       — Подогретую, — огрызается он. — Или для редкого удовольствия — охлажденную, — он продолжает смотреть на нее, словно воображая, что пьет ее кровь, и, несмотря на разделяющую их защиту, по ее спине пробегает дрожь. — Ты же не собираешься держать меня здесь. Это чертовски незаконно.       — Как видишь, — говорит Гермиона, отступая к своему столу, — я обеспечила тебе питание и комфорт. И пока ты сотрудничаешь, я не буду вынуждена заковывать тебя в цепи.       Малфой смотрит в потолок, его губы шевелятся в преувеличенном «вау». Он снова с шумом втягивает соломинку, когда пакет с кровью опустошается.       — Недостаточно, — тянет он.       — Я знаю, сколько крови требуется обычному вампиру для поддержания работоспособности.       — Функциональной, — повторяет он. — Ты держишь меня в качестве своего чертового пленника. Я хочу больше.       Она знает, что лучше не потакать ему — особенно когда она прекрасно понимает, что он просто пытается вывести ее из себя.       — Если ты сделаешь то, что я прошу, ты будешь свободен и сможешь делать все, что захочешь. Как ты получаешь кровь?       — Нападаю на хорошеньких маленьких магглорожденных, которые пытаются заставить меня что-то для них сделать.       Ее взгляд возвращается к нему, несмотря на то, что она была лучшего мнения. Его глаза снова сверкают холодным весельем.       — Ты убиваешь людей?       — Обычно нет.       Сжав губы, она возвращается к своим записям. Министерство тщательно следит за всеми зарегистрированными вампирами в том или ином районе по этой причине — потому что только по снисхождению или по небрежности они никогда никого не убивают. Большинство зрелых вампиров могут питаться не убивая, а если не могут, то считаются непригодными для существования без вмешательства Министерства.       Она что-то черкает на пергаменте, и Малфой издает громкий звук.       — Конечно, я никого не убиваю, — огрызается он. — Я чертовски сдержан. Можешь сказать это своему драгоценному Министерству.       Гермиона возвращается к своему пергаменту, зная, что это только еще больше разозлит его.       — Если хочешь знать, я мало что им рассказываю, кроме новостей о ходе работы. Я провожу свои собственные независимые исследования, и, если добиваюсь успехов, они продолжают выделять финансирование.       Малфой фыркает во весь голос.       — Больше крови, Грейнджер.       Вздохнув, она нащупывает еще один пакет, и хотя какая-то часть ее души хочет отдать ему его в таком виде, она накладывает на него согревающее заклинание, прежде чем бросить в его камеру. Он выхватывает его из воздуха между прутьями, его рука движется так быстро, что она не успевает уследить за движением.       — И что это за исследование? — ворчит он, подготовив пакет так же, как и предыдущий.       — Тебе это знать не нужно, — безразлично говорит она. — Все, что тебе нужно знать, это то, что ты действительно выиграешь, если сделаешь то, о чем я прошу.       Он игнорирует ее, выпивая второй пакет крови несколькими глубокими глотками из соломинки. Закончив, он проводит языком по уголкам рта и опускает оба пустых пакета в корзину.       Откинувшись на спинку кресла, Малфой складывает руки на животе, веки закрываются. После употребления двух пакетов крови его щеки окрашиваются ярким румянцем, и она чувствует себя очарованной этой возможностью интимного наблюдения.       — Ты же понимаешь, — говорит он, — что превращение не всегда срабатывает. Даже если я укушу тебя, нет никакой гарантии, что ты превратишься. И нет гарантии, что ты выживешь. Примерно половина всех превращений не происходит.       — Есть способы увеличить шансы, — возражает она.       Воздух между ними полон напряжения, а его глаза открываются и снова смотрят на нее.       — Конечно. Если хочешь, чтобы я тебя пометил.       Гермиона делает ровный вдох, пытаясь заставить свой пульс успокоиться.       Когда она не отвечает, он усмехается.       — Мерлин, — с тихим смешком говорит он, — ты сумасшедшая, не так ли?       — Просвещенная, — деликатно поправляет она.       По общему мнению, если ее исследование окажется стоящим — если, по счастливой случайности, оно действительно принесет свои плоды, — это будет огромным откровением для магических сообществ по всему миру. Это главная причина, по которой департамент продолжает финансировать ее исследования, несмотря на минимальные успехи за последние три года. И она готова поставить себя на карту, чтобы проверить свои теории.       — Расскажи мне, — вздохнула она. — Как это работает. Метка.       Губы Малфоя кривятся в медленной, нервирующей ухмылке, которая посылает дрожь вдоль ее позвоночника.       — Ты хочешь сказать, что твои исследования тебе ничего не дали?       Отрицать это бессмысленно.       — Нет.       Ухмылка переходит в оскал, достаточно широкий, чтобы блеснули острые клыки. Она задается вопросом, будет ли больно от укуса? Есть ли у него способы свести боль к минимуму?       — В некотором смысле, это магическое заземление, — тянет он, как будто это бесконечно банальная тема, а не все, чего ей не хватало в законном источнике. — Способ привязать нового вампира к своему создателю — сфокусировать магию и усилить переход.       — Но переход уже начинается через укус, — возражает она. — Разве это не служит той же цели?       Какая-то ее часть задается вопросом, не издевается ли он над ней — если он уже разрабатывает план, как вырваться на свободу и убить ее за причиненные неприятности. Несмотря на это, ее сердцебиение учащается, когда она получает информацию непосредственно от источника. Ни один из вампиров, которых она искала в ходе своих исследований, не был таким уж откровенным.       — Не в такой степени, как в случае с меткой, — он мгновение смотрит на нее, серые глаза впиваются в нее. — Это постоянная связь, которая связывает двоих. Секс, Грейнджер.       Она не удивлена, но от того, что он так откровенно говорит об этом, ее пронзает дрожь. Эта мысль уже смутно зародилась в глубине ее сознания, и она знает, что, если до этого дойдет, она позволит ему пометить ее. Если это означает, что все ее планы начнут претворятся в жизнь.       — Большинство вампиров отказываются от меток, даже когда инициируют переход, — добавляет он. — Потому что они не хотят иметь дело с долгосрочными последствиями.       — Значит, это непредвиденные обстоятельства, — заключает она.       Он смотрит на нее еще мгновение, его веселье испаряется от того, что он, должно быть, прочел в ней.       — Конечно, Грейнджер. Непредвиденные обстоятельства. Теперь я расскажу тебе все, что знаю. Если ты отпустишь меня сейчас, я не стану осушать тебя по пути к выходу.       — Ты же говорил мне, что не убиваешь людей, — огрызнулась она.       Его губы кривятся.       — Я сделаю исключение.       Она не уверена, стоит ли ему верить, но меньше всего она хочет его недооценивать. Хотя она научилась защищаться от вампиров, она слишком хорошо знает, насколько они могут быть опасны. Особенно он — буквально запертый здесь в клетке, как дикий зверь.       Она не может утверждать, что все ее решения благоразумны.       Даже если он сделает то, о чем она просит, несмотря на то, что она держит его здесь против его воли, ничто не говорит о том, что он не выследит ее после этого.       — Я уже говорила тебе, — вздыхает она. — Я отпущу тебя, если ты сделаешь то, о чем я прошу. Во сколько тебе обойдется мое обращение?       — Кроме того, что все сообщество волшебников набросится на меня с вилами за то, что я превратил их золотую девочку в вампира? — хмыкает он. — Моего достоинства достаточно. Которое, кстати, у меня все еще осталось, несмотря на все, что ты можешь обо мне думать.       — Как ты стал вампиром? — переспрашивает она, и по тому, как он быстро моргает, она понимает, что застала его врасплох.       — Скучная история, — говорит он, снова переводя взгляд на серебряные прутья над головой. Она задается вопросом, не обдумывает ли он побег. — Однажды ночью я засиделся допоздна, слишком уютно устроился в Лютном, слишком глубоко погрузился в огневиски. Проснулся на следующее утро с похмельем, которое можно было вылечить только кровью.       У нее приоткрылся рот.       — Ты даже не знаешь, кто это был?       — Нет, — его рот кривится в усмешке, глаза темнеют от злобы. — Это было несколько лет назад.       — Ты должен был сообщить об этом.       — Мне было достаточно того, что я зарегистрировался в Министерстве, — говорит он. — Я не хотел иметь с ними дело больше, чем необходимо.       Гермиона с минуту рассматривает его, находя почти нереальным, что это, безусловно, самое большее, о чем она когда-либо говорила с Драко Малфоем.       — Они могли бы помочь тебе…       — Каким образом? — огрызается он, его голос стал жестким. — Чем они могли бы помочь? И почему это должно кого-то волновать? Я волшебное, мать твою, существо, Грейнджер, и никому нет до этого дела.       Она сглатывает после его внезапной вспышки агрессии, и в лаборатории наступает тишина. Она наводит перо на пергамент, а затем откладывает его.       — Мне не наплевать, — говорит она наконец. — Но очевидно, что тебе все равно, что я скажу.       Дискомфорт снова опускается между ними, когда он ничего не отвечает, и через высокое узкое окно начинает пробиваться первый лучик дневного света. Взмахнув палочкой, Гермиона закрывает окно, уловив на лице Малфоя намек на облегчение.       — Мне нужно идти на работу, — тихо говорит она. — Я предлагаю тебе еще раз обдумать мое предложение.       Бросив в него еще один пакет с кровью — комнатной температуры, — она укрепляет защиту и выскальзывает из комнаты.