-2-
6 ноября 2022 г., 18:40
Когда вечером Гермиона возвращается в подвальную лабораторию, Малфой лежит на своей койке, подбрасывая над головой пакет с кровью, который она оставила для него, и с ослепительной скоростью выхватывая его из воздуха.
— О, отлично, — говорит он, не глядя на нее. — Думал, ты бросила меня здесь, чтобы я иссох и мне пришлось бы довольствоваться этим дерьмовым пакетиком с теплой кровью.
— Я могу забрать его обратно, если он тебе не нужен, — огрызается она. — Уверена, что есть много вампиров, которым понравится этот перекус.
Малфой испускает долгий, тяжелый вздох, как бы проверяя себя на терпение. Гермиона сглатывает комок, застрявший в горле, напоминая себе, почему все это имеет значение. Она не заставит его укусить ее, чтобы он не решил, в конце концов, осушить ее, и особенно если для перехода ему нужно ее пометить.
Она не может себе представить, как принудить его к этому. А то, что она готова сделать все, что потребуется, чтобы продолжить свои исследования, его, очевидно, не волнует.
Она деликатно спрашивает:
— Ты обдумал мою просьбу?
— Нет, — отвечает Малфой, снова подбрасывая вверх свой пакет с кровью. — Я сидел здесь с абсолютно пустой головой и ничего не делал весь день в этой гребаной клетке, пока тебя не было.
— Я оставила тебе почитать книги.
Его губы скривились в подобии рычания.
— Я прочитал их, — когда Гермиона не отвечает, он берет пакет и засовывает в него соломинку, делая большой глоток. — Я подумаю о твоем обращении, только если ты скажешь мне зачем. Никто не хочет быть вампиром. Шататься по ночам, жить за счет крови… не советую.
За непочтительностью в его голосе слышится нотка искреннего уныния, и Гермиона подтаскивает свой стул к его камере, держась на безопасном расстоянии от серебряных прутьев.
— Послушай, Малфой, — со вздохом говорит она. Его глаза скользят к ней, он все еще лежит на койке. И несмотря на настороженность на его лице, напряжение, сковывающее его тело, она чувствует его любопытство. — Я провела большую часть пяти лет занимаясь исключительно исследованием вампиров. Происхождение, ген, который передается при переходе, способы ослабления принуждения.
Он пристально смотрит на нее.
— Я не знаю, каково это, — тихо говорит она, — но осознаю, что это нелегко.
— Тогда почему? — выдавливает он из себя.
— Ты не поверишь, если я тебе скажу.
Сжав челюсти, он снова отворачивается, потягивая свою кровь.
— Хорошо. Тогда я тебя не обращу.
— Какое это имеет для тебя значение? — вздыхает она. — Я же после этого не буду беспокоить тебя.
— Будешь, — огрызается он, — если мне придется тебя пометить.
В воздухе между ними возникает неловкость, и Гермиона отводит взгляд, ее щеки пылают от этой мысли.
— Если ты против этого, я не собираюсь заставлять тебя это делать.
К ее удивлению, Малфой хмыкает.
— Ты не будешь меня заставлять, Грейнджер. Если это все просто плохо продуманный план, чтобы затащить меня в постель, то…
— Это не так, — хмыкает она, благодарная за то, что его это позабавило. — Но интересно, как ты думаешь, я пойду на такое, чтобы переспать с вампиром?
Злая ухмылка расплывается по его лицу, сверкнув клыками.
— Очевидно, ты никогда не спала с вампиром.
В ответ в уголках ее рта дрожит улыбка, несмотря на ситуацию.
— Ты прав, не спала. Большинство из тех, кого я встречала, вместо этого имели тенденцию угрожать моей жизни.
— Инстинкты, — говорит он, пожимая плечами. — Большинство людей не так восприимчивы к вампирам. Конечно, иногда встречаются любители острых ощущений.
Она задается вопросом, как разговор перешел в это русло, и пытается подавить вспыхнувший при этой мысли в животе жар.
— В любом случае, — мягко говорит Малфой, бросая свой пустой пакет из-под крови в мусорное ведро. — Если бы мне нужно было пометить тебя, это не было бы временным обстоятельством. Это не брачные узы, но между нами всегда будет связь. Я не могу представить, что ты захочешь этого до конца своей бессмертной жизни. И я бы предпочел избежать этого.
Она была застигнута врасплох, осознав, что разговор перешел в вежливое русло, несмотря на то, что она держит его в плену, а он много раз угрожал ее жизни.
— Если ты не пометишь меня?
— Зависит от обстоятельств, — тянет он. — Если твое тело достаточно хорошо справляется с превращением, то в этом нет необходимости. Но нет никаких данных, что для этого нужно. Некоторые из самых сильных людей не могут пережить переход в вампира, — его выражение лица темнеет от вспышки печали, и он добавляет: — Мое было ужасным. Прошло несколько дней, прежде чем я смог нормально функционировать. Метка помогла бы процессу.
Он удивительно легко поддается ее расспросам, и Гермиона достает из ящика еще один пакет крови, подогревает его, прежде чем передать ему через решетку. Он выхватывает его у нее, взгляд в тишине задерживается на ней.
Поднявшись с койки, он подходит к столу и ставит его на пол. Это движение сближает их, и она улавливает нечеловеческий блеск в его серебристых глазах.
— Ты не собираешься меня выпускать, — говорит он. — Правда?
— Если ты обратишь меня, то выпущу.
— Черт, — бормочет он себе под нос, проводя рукой по бледным волосам. — Ты не знаешь, о чем просишь, Грейнджер. Я клянусь, ты пожалеешь об этом.
Ей приходит в голову мысль, что он сопротивляется из какой-то ошибочной защиты. Что он просто не хочет, чтобы она боролась с существованием вампира так, как боролся он.
— Что бы ты сделал, — предлагает она, — если бы у тебя была возможность больше не быть вампиром?
Он переводит на нее взгляд.
— Это чушь, потому что я уже вампир. Ты не можешь вернуться из мертвых.
— Если бы ты мог.
Его взгляд пронзает ее насквозь.
— Все что угодно. Я бы сделал все что угодно.
Гермиона резко вздыхает, осознавая учащенное биение своего сердца. Она уверена, что он тоже уловил это по тому, как он переместился в своем кресле, опустив глаза к ее шее. Слова застряли у нее в горле.
— Тогда обрати меня.
Она слышит его резкий вдох.
— Какого черта ты задумала? — рычит он.
Отведя взгляд, она долго колеблется, взвешивая свои слова. Ясно, что он успокоится только в том случае, если она расскажет ему, и, возможно, он заслуживает правды.
— Мои основные исследования за последние несколько лет, — начинает она, — были связаны с созданием и оживлением вампиров. Как тело продолжает функционировать после перехода — и как регулярное потребление крови поддерживает функциональную жизнь вампира.
Она чувствует, как его глаза прожигают ее насквозь.
— Я разработала кое-что… противоядие, если хочешь, которое имитирует эту анимацию и поддерживает естественные ритмы вампира достаточно долго, чтобы произошло восстановление и заключительный переход.
— Что? — рот Малфоя приоткрывается, брови хмурятся в недоумении. — Обратный переход — это невозможно.
— Возможен, — вздыхает она. — И я не узнаю, пока не попробую.
Она смотрит, как пазл в его голове собирается воедино.
— На себе. Ты хочешь испытать это на себе.
— Я не хочу испытывать это на ком-то другом, если изначально не испытаю на себе.
Глаза Малфоя расширяются, недоверчивые, встревоженные.
— А если это не сработает?
— Это может полностью отключить ритмы вампира. Что-то вроде смерти после смерти.
Между ними опускается тишина, и он качает головой, словно в неверии.
— Ты думаешь, что можешь вылечить вампиризм. Чертова Грейнджер.
Она понимает, что это большая просьба. Она знала все это время, и единственная причина, по которой ее начальство позволило ей работать над этим так долго, заключается в том, что ее исследования были надежными. Но нет другого способа провести проверку, кроме как на настоящем вампире.
— Если это не сработает, — вздыхает она, — у моих начальников из отдела окажутся все мои исследования — они смогут сказать, где я ошиблась, и взять это на вооружение.
— Это совершенно в твоем духе — подчинить всю свою жизнь работе, — говорит он, поджав губы. Его голос становится хриплым, тело напрягается. — Что ты будешь делать, если это сработает?
— Это потребует дальнейших испытаний, конечно же. Один успех не означает, что он сработает каждый раз — точно так же, как переход не всегда срабатывает. Но если все выйдет, значит, я смогу продолжать исследование.
Это значит, что она выживет. Она годами спрашивала себя, почему она готова поставить свою жизнь на карту ради этого — и Гермиона не знает, как дать ему прямой ответ, если он спросит. Но он не спросит.
— Ты веришь в это, — мягко говорит он. — В это исследование.
Гермиона кивает. Она достигла этого только после долгих, тяжелых лет обучения. Пройдет время после перехода, прежде чем она будет готова к испытаниям, но исследования идут своим чередом.
— Да.
— Выпусти меня из этой чертовой клетки, — говорит он. Их взгляды встречаются. — И обещай мне, что если это сработает, то я буду следующим.
Улыбка растягивает ее рот.
— Договорились.
***
При всех своих приготовлениях и фантазиях о том, как это может пройти, Гермиона не знает, что делать в тот момент, когда все произойдет. Ее сердце выбивает тревожный ритм в груди, кожа нагревается от сочетания нервозности, страха и предвкушения. Она выпускает Малфоя из серебряной клетки, часть ее души все еще уверена, что он собирается ее осушить — что его интерес к ее исследованиям был не более чем уловкой, чтобы завоевать доверие и убедить ее выпустить его. Но он стоит перед ней, сложив руки на груди. Его близость пьянит, серебристые глаза смотрят на нее со слишком большим жаром. Слишком сильным голодом. Несмотря на их разговор, он все еще вампир. Хищник. И пока он смотрит на нее, она чувствует себя очень похожей на добычу. Несмотря на все свои исследования, она не знает об этом. О моментах перед укусом — о том, что она будет чувствовать. — Я могу облегчить тебе задачу, если хочешь, — бормочет он, сжимая челюсти. Она знает, что он имеет в виду. Что он может заставить ее войти в завороженное состояние — своего рода психическое опьянение. — Нет, — вздыхает она. — Я бы предпочла осознавать происходящее. Снаружи светит луна, отблески серебристого света проникают сквозь высокое окно, но в остальном в лаборатории царит полумрак. Какая-то часть Гермионы чувствует, что она должна устроить что-то другое — но это не более чем обмен. Малфой делает шаг к ней, его взгляд останавливается на ее горле. Его язык высовывается, чтобы облизнуть нижнюю губу, и цепляется за один клык. Она вздрагивает от страха. Она пытается представить, как его клыки разрывают ее кожу, высасывая кровь из ее тела. — Если это поможет, — тихо говорит он, — укус на самом деле не болезнен. Хуже переход. Она слышала рассказы о переходе — о том, что нет никакого способа заглушить боль от него. — Хорошо, — шепчет она, стягивая с себя джемпер и оставаясь в одной рубашке. Малфой кажется слишком большим, слишком близким, его присутствие слишком властно в ограниченном пространстве между ними. — Итак, все понятно — если мне придется пометить тебя… — Да, — вздыхает она. — Только если понадобится. Он один раз кивает. — Прекрасно. По какой-то причине мысль о том, что ей может понадобиться секс с Малфоем — что ему может понадобиться пометить ее навсегда, — оставалась клинической и безэмоциональной, задерживаясь на задворках ее сознания. До сих пор. Близость его прохладного тела, контрастный жар его взгляда — то, как он стоит над ней, жилистый, стройный и абсолютно не человеческий. Ее взгляд устремляется к койке, стоящей в углу, и на всякий случай она взмахивает рукой, чтобы магически расширить ее. Малфой поднимает руку, убирая с шеи ее волосы, и его пальцы, словно лед, касаются ее кожи. Она вздрагивает. Его глаза вспыхивают в полумраке, и он прижимается к ней чуть сильнее, проводя пальцами по ее горлу, словно прощупывая вены. — Дыши, Грейнджер, — шепчет он, пригибаясь ближе. Он наклоняет ее голову в сторону, открывая взгляду ее шею. Его губы касаются ее кожи. — Я держу тебя. Она чувствует момент, когда его клыки пронзают ее шею — как щипок, как укол шприца, — за секунду до того, как его губы смыкаются над раной. И это гораздо чувственнее, чем она могла себе представить. Его язык проводит по следам от проколов, губы играют с чувствительной плотью, и если бы она не знала, то подумала бы, что это всего лишь поцелуй. По ее телу пробегает жар, скапливаясь в глубине души, в венах пульсирует что-то сродни желанию. Пальцы Малфоя сжимают ее локоны, удерживая голову неподвижной, пока он впивается в ее горло, всасывая кровь глубокими глотками, которые она почти не чувствует из-за бешеного пульса. Она задается вопросом, является ли это побочным эффектом укуса или это что-то совсем другое. Если Малфой делает все возможное, чтобы ей было хорошо, каково тогда ему? Он притягивает ее к себе, наклоняя ее голову еще больше, чтобы удовлетворить свою жажду, и, к ее удивлению и ужасу, с ее губ срывается стон. Открыв глаза, он отодвигается назад, ухмылка кривит его губы. Он прижимается поцелуем к ране и тихо спрашивает: — Все в порядке? — Да, — отвечает она, немного теряя голову и пошатываясь в его руках. Она не знает, сколько крови он уже выпил и сколько ему еще нужно. Ее кожа горячая, пульс учащен, как будто для того, чтобы восполнить то, что он взял, колени дрожат. Гермиона чувствует момент, когда он снова кусает ее, на этот раз немного резче, достаточно, чтобы ее пронзила боль. — Оставайся со мной, — говорит он, сильно высасывая из раны. Какая-то смутная, далекая часть ее сознания понимает, почему он держит ее так близко, когда она обмякает в его руках, чувствуя, как он для поддержки прислоняет ее к стене. — Дыши, Грейнджер, — говорит он. — Твой пульс слишком высок. Она втягивает воздух, заставляя себя встретить его взгляд. Его брови сведены вместе от сосредоточенности, и он проводит языком по следам от проколов на ее шее. Его язык красный от ее крови. Его щеки заливает румянец, и ее внимание привлекают мелкие детали ситуации. Глаза Малфоя светятся чуть ярче, лицо настороженно. Он прижимает тыльные стороны двух пальцев к ее шее, прямо под подбородком, даже когда другой рукой обхватывает ее бедро, чтобы поддержать. — Как я на вкус? — задыхается она, поля ее зрения немного расплываются. Его рот подергивается. — Восхитительно. Малфой смеривает ее взглядом, мускулы на его челюсти напрягаются. Не отводя взгляда, он подносит одно запястье ко рту, прикусывает и делает два свежих прокола на собственной бледной коже. Он поворачивает руку, поднося запястье к ее губам. — Пей, — говорит он, и в этом слове столько приказа, что она резко вдыхает, даже когда обхватывает пальцами его предплечье. — Это поможет. Это само собой разумеется, что, будучи вампиром, она должна пить кровь. И все же от одной мысли об этом ее желудок скручивается в узел, когда она наблюдает, как из двух ровных проколов на его запястье вытекает тонкая струйка крови. Она притягивает его запястье ближе и, подавляя волну отвращения, проводит языком по его коже, чтобы зачерпнуть кровь. Захватив ртом рану, она сосет, ощущая металлический привкус. Даже в таком состоянии удивительно, что в его жилах еще течет кровь. Ее рот наполняется кровью, и она сглатывает ее, густую и прохладную, тяжелую на языке. Какая-то часть ее оживает от этого вкуса — новая, едва свежая часть ее, и она снова всасывает, набирая полный рот крови, прежде чем проглотить ее. Ей интересно, станет ли легче — забудет ли она в конце концов, что пьет кровь. Глаза Малфоя сверкают, когда они останавливаются на ней, губы в медленном вдохе раздвигаются. Он смотрит, как она пьет с его запястья, словно это бесконечно увлекательно. Когда он поджимает губы, его горло сжимается от тяжелого глотка, она задается вопросом, каково ему. Чувствует ли он тот же пучок энергии, пульсирующий в ней. Осторожно он вынимает свое запястье из ее рук, наблюдая за ней, как почти мгновение спустя рана закрывается. Ее сердце гулко стучит в груди, вкус его крови все еще наполняет ее рот. — Это все? — спрашивает она, голос слегка дрожит. — Это все, — бормочет он, пригнувшись, чтобы встретиться с ней взглядом. — Ты начинаешь переход. Мне нужно, чтобы ты не спускала с меня глаз, Грейнджер. Она смотрит на него тяжелым взглядом, заставляя себя делать медленные, ровные вдохи, несмотря на то, что ее вены пылают жаром. Все ее тело затекает, и все, чего она хочет, — это упасть на кровать и погрузиться в сон. Какая-то ее часть знает, что он делает это только потому, что она предложила ему выход. Что ее выживание вдруг стало для него важным в свете их общих интересов. Но он — единственный человек рядом с ней, и, когда накатывает новая волна паники, она благодарна ему за его присутствие. Он крепко прижимается к ней, поддерживая, когда волна усталости захватывает тело. Вопреки здравому смыслу, ее глаза закрываются. — Грейнджер, — хрипит Малфой. — Я в порядке, — говорит она, и слова звучат невнятно для ее собственных ушей. Ее кожа горячая, его кровь уже смешалась с ее кровью, застыв в венах. Она вздрагивает от резкого всплеска боли внутри. — Открой глаза, — требует он. — Ради всего святого, Грейнджер. — Ладно, — вздыхает она, напрягая лицо от раннего натиска перехода. Ей кажется, что в своем собственном теле она не принадлежит себе, каждое движение вялое, а органы сжимаются внутри. Каждая часть ее тела затекает, кожа становится невыносимо горячей. Она стискивает зубы. — Это больно. — Я знаю, — его руки крепко обхватывают ее запястья. — Твое тело буквально разрушает само себя. — Малфой, — хрипит она, в уголках глаз выступает горячая влага. Она чувствует бешеный ритм своего сердца, слишком быстрый, слишком сильный. Он снова проверяет пульс, его лицо сохраняет спокойствие — и это говорит больше, чем если бы он отреагировал. Когда он прижимает тыльную сторону ладони к ее лбу, она чувствует, как у линии волос проступает капелька пота. Внезапная зверская жажда впивается в горло, невыносимо осушая, и ее пальцы сами собой обхватывают его запястье. — Больше не надо, — огрызается он, вырывая руку назад. — Тебе достаточно, чтобы завершить переход. Тяжелый вздох срывается с ее губ, когда она смотрит на него, ища во взгляде что-то, чему она не может дать определение. В лаборатории так жарко, кожа горит, сердце готово вот-вот разорваться в груди. Губы Малфоя застывают в жесткой линии. — Я не видел много переходов, Грейнджер, я… — он прерывает себя, проводя рукой по волосам. С ее губ срывается хныканье. Ей хочется вылезти из собственной кожи. — Пожалуйста, — слышит она свой вздох. — Я собираюсь поставить метку, — тихо говорит он, и его слова доходят до той части ее тела, которая еще не отошла от ужаса превращения. — Скажи мне сейчас, если ты передумала. — Ты не обязан, — шепчет Гермиона. Это приведет к тому, что они оба окажутся связаны, а она знает, что он этого не хочет. Но он только ухмыляется, наклоняясь ближе. — Ты не умрешь, Грейнджер, — его пальцы сжимают ее бедро, нос касается ее носа. — Да? — Да, — вздыхает она, отчаянно желая растворить себя в чем-то другом — в чем угодно другом. Она не знает, чего от него ожидать — торопливости и неистовости или холодных и расчетливых действий, направленных на то, чтобы заглушить боль и агонию перехода. Поэтому, когда он целует ее, это застает ее врасплох. Его губы холодны, как и все остальные части его тела, это успокаивающий бальзам для огня, пылающего под ее кожей. Гермиона целует его в ответ, прижимаясь к лицу и запуская руки в его волосы. Малфой крепко обнимает ее, притягивает к себе, его рот захватывает ее рот, язык проникает через губы, когда он отталкивает ее от стены. Он прикусывает ее нижнюю губу, но не разрывает кожу, с ухмылкой отстраняясь. — Я знал, что все это было попыткой переспать со мной. Яркий смех вырывается на свободу, снимая напряжение внутри нее, а его прикосновение творит чудеса с болью. — Ты поймал меня, — говорит она, ее голос скрипит от сухости в горле. — Я мечтала о тебе годами. — Я так и знал, — бормочет он, просунув одну руку под заднюю часть ее рубашки и снова целуя ее. Одним осторожным движением он стягивает ткань через голову, и хотя она знает, что должна чувствовать себя обнаженной, находясь только в лифчике, жар его взгляда совершенно по-другому воспламеняет ее сердце. Она тянется к его рубашке, расстегивает ряд пуговиц и стягивает ткань с его плеч. Его тело крепкое и подтянутое, все шрамы, которые он когда-то носил, сглажены целительной магией его вампирского нутра. Гермиона не может отрицать желание, пронизывающее ее, возбуждение, которое, как она подозревает, существовало бы, даже если бы обстоятельства не были столь ужасными. — Что мы должны делать? — спрашивает она, теребя пальцами пряжку его ремня. Его руки касаются обнаженной кожи ее живота, рук, переходя к пояснице. Его прохладные руки творят чудеса с жаром его крови в ее венах, грозящим вскипятить ее заживо. — Все просто, — говорит он, расстегивая свои джинсы и быстро растягивая ее собственные. — Когда доберешься туда, укуси меня. — Укусить тебя, — вздохнула она, тревога преследовала ее. Намек на истинное веселье проскальзывает в его губах, его клыки сверкают. Он опускает большой палец между ее губами и проводит подушечкой пальца по резцу. Она с удивлением чувствует, как острие зуба рассекает кожу, вкус его крови снова встречает ее язык. Клыки уже формируются. Она смыкает губы вокруг его большого пальца, немного посасывая. Его кровь сейчас намного вкуснее, чем несколько минут назад. — Укуси меня, — повторяет он, с ухмылкой вынимая большой палец. — Это инстинкт. Ты поймешь. И я сделаю то же самое. Это сформирует метку. Внезапный толчок боли снова вспыхивает внутри нее, стучит в черепе, и она морщится, сопротивляясь ее силе. Она крепче сжимает его руки, когда очередная волна жара проносится сквозь нее, угрожая испепелить все внутренности. Веселье исчезает с его лица, и он перемещает ее через комнату, укладывая на кровать. Она почти ничего не видит из-за сильной боли в голове, и она благодарна ему за поддержку. Если честно, он оказался более понимающим, чем она когда-либо ожидала от Драко Малфоя — особенно когда он только накануне вечером угрожал осушить ее. Особенно зная, какие инстинкты движут им. Больше всего на свете она ценит то, как он это воспринял. Как будто все это не конец света. Может быть, они пройдут через это. И если ее противоядие сработает, если в конце концов она сможет вернуться после этого, ей приятно знать, что он будет первым, кто присоединится к ней. Он снова глубоко целует ее, одна рука проникает между ее ног, проскальзывает под трусики. Она могла бы чувствовать себя неловко, если бы не другой вид жара, охватывающего ее, — желание, разгорающееся внутри от его прикосновений. Он рычит из-за влажности между ее ног, другой рукой стягивает трусики и вводит в нее два пальца, дразня, сдерживая жар и боль, грозящие снова подняться в ней. В его глазах пляшет какое-то острое, животное желание, затмевая серебро с темными проблесками. Ей сразу же вспоминается, что он уже не совсем человек. — Малфой, — задыхается она, чувствуя его твердость своей ногой. Она просовывает руку в его трусы и берет его твердый член в ладонь, наслаждаясь его стоном. Он прижимается лбом к ее плечу, сильнее впиваясь в нее пальцами, и она с криком откидывается на спинку кровати, когда он вводит их глубоко внутрь. В этом есть некая бешеная безотлагательность, но в то же время и нечто меньшее. Что-то больше похожее на желание исследовать, понять другого на более глубоком уровне — что-то вроде тоски по тому, что все пошло не так. Может быть, она все-таки выбрала правильного вампира, потому что Гермиона не может представить, чтобы кто-то другой так позаботился о ней. Тем не менее она не может себе представить, что после этого снова его увидит. Если она переживет это, он, вероятно, не захочет больше иметь с ней ничего общего, пока она не сможет ему помочь. И Гермиона не может его винить. Он прижимается дорожкой поцелуев к ее шее, задерживаясь на следах укусов, которые он сделал ранее, и толчок энергии проходит через нее, когда он проводит языком по затянувшейся ране. Боль от перехода немного отходит на задний план, когда жар желания берет верх, и она прижимается к нему, притягивая его ближе, обхватывая ногой его бедро. Как бы то ни было, его прикосновения достаточно, чтобы сдержать агонию перехода, по крайней мере, пока. Гермиона может только надеяться, что метка сработает, как задумано. Что она переживет это. Малфой встречает ее взгляд, его серебряные глаза ярко светятся в тусклом освещении. Несколько мгновений они просто смотрят друг на друга. По какой-то причине, которую она не может понять — возможно, ей просто нужно разрядить обстановку, — она говорит: — Мне жаль, что я тебя похитила. Он разражается недоверчивым смехом. — Было бы неплохо, если бы ты действительно сожалела. Он входит в нее, заполняя ее, и стон срывается с ее губ от этого ощущения. Малфой замирает, нависая над ней. Улыбка появляется на ее губах, когда она поворачивает бедра, прижимая их друг к другу. — Может быть, ты позволил себя похитить, и все это был твой извращенный план… Малфой резким смехом прерывает ее. — Заткнись, — говорит он, притягивая ее в глубокий поцелуй, отстраняясь и мучительно медленно входя в нее. — Я не ожидал, что мой день пройдет таким образом. Она стонет, когда он снова заполняет ее, и они медленно двигаются друг против друга, снисходительно, как будто их жизни не стоят на кону. И внезапно слишком легко забыть, что он вампир, что его жизнь была украдена у него много лет назад. Что он мог одним укусом одолеть и убить ее. Если бы не все это, он мог бы быть просто молодым человеком, которому позволили расти и жить. В данный момент она не может думать ни о чем, кроме этого, о том, как он ощущает себя в ней, о том, что она не чувствует себя настолько неуверенно, как думала. В детстве они никогда не были друзьями, никогда не были ничем иным, кроме как врагами на четко очерченных сторонах сражения, но сейчас все это не имеет значения. Все, что ее сейчас волнует, это взаимная выгода, которая повисла между ними. Если он спасет ее, она может попытаться спасти его в ответ. Этой надежды достаточно, чтобы прогнать любых других демонов, преследующих ее, чтобы утихомирить боль от перехода, все еще бурлящую в ее теле, которое грозит полностью отключиться. Гермиона снова целует его, обхватывая ногами его талию, с каждым толчком все глубже погружая его в себя. Его рот — жаркий, руки сильные и напористые, и каждый раз, когда его зубы касаются ее кожи, она чувствует необъяснимый трепет в глубине души. Она думает о метке — магической связи, которая будет связывать их вместе, по крайней мере, до тех пор, пока она не разберется с последними тонкостями своего исследования. Если оно вообще сработает. Теперь, когда она полностью посвятила себя этому, у нее нет другого выбора, кроме как убедиться, что это сработает. Малфой валит их на кровать, глядя ей в глаза, когда он опускает ее на себя, когда она снова и снова вращает бедрами, принимая всю длину его члена в себя с каждой неистовой, желанной встречей их плоти. Она выкрикивает его имя, ее стоны и крики захлебываются по ту сторону его губ, когда она запускает пальцы в его мягкие волосы. Она чувствует, как приближается к оргазму, как тугая спираль давления внутри нее нарастает, превращаясь в волну наслаждения. — Драко, — быстро дышит она, ее кожа прижимается к его коже, когда она принимает его в себя. Ее веки трепещут, когда он достигает той самой точки внутри нее. Гермиона старается не думать о том, что ей нужно делать, полагаясь на инстинкты, формирующиеся в той части ее тела, которая уже поглощена переходом. Она чувствует смертоносную остроту собственных клыков. Силу, проявляющуюся в ней. — Я близко. Его глаза встречаются с ее глазами, потемневшими от вожделения и удовольствия. Он входит в нее быстрее, сильнее, крики срываются с ее губ с каждым толчком. Крепко целуя ее, Малфой проникает между ними, и его большой палец находит ее клитор. — Кончи для меня, — шепчет он ей в губы. Легким прикосновением отбрасывает локон с ее бровей. — Я держу тебя. При этих мягких словах она ломается, распадаясь на части под пульсом своего желания, отдаваясь волнам оргазма. Но когда ее губы находят его шею, обнажая зубы и погружаясь в его плоть, оргазм отходит на второй план. На этот раз, когда кровь приливает к ее языку, она предается ей, теряя себя в его пьянящем вкусе. Малфой стонет от удовольствия, наклоняет голову в знак благодарности, и мгновения спустя, когда он находит свое освобождение в ней, его клыки погружаются в те же самые проколы, что и раньше. Ее сознание вспыхивает, и, если это возможно, удовольствие, проходящее через нее, усиливается вслед за этим. Из ее горла вырывается крик, тело приподнимается с кровати, когда он крепко прижимает ее к себе, а его рот движется по ее коже. Она чувствует себя такой обновленной, как никогда не чувствовала, ее чувства обострились, а тело превратилось в смертоносное оружие. Ее глаза открываются, чтобы встретиться с его глазами, и он выглядит намного яснее, чем она помнит. Как будто она смотрела на все через мутную линзу, а теперь мир стал четким. Она слышит биение его сердца, чувствует, как пульсирует кровь в его венах, как они окутаны друг другом. Малфой отстраняется от нее, пристраиваясь рядом, и проходят долгие мгновения, в течение которых никто из них не говорит. Наконец, его рот подергивается намеком на юмор. — Как ты себя чувствуешь? — Хорошо, — это слово — преуменьшение, когда она чувствует себя более острой версией себя, каждая ее часть все осознает и напрягается так, как она никогда не знала. Она прикусывает губу, кожа рвется лишь на мгновение, прежде чем рана затягивается. — Отлично. Он опускается лицом в подушку со снисходительной улыбкой. — Я помню те первые дни. Чувствовал себя непобедимым. — Что случилось дальше? Ей интересно, собирается ли он отвечать. Хочет ли он сказать что-то еще или это — защита ее от неправильного перехода — все, что он может предложить. Но он поворачивается лицом к потолку и медленно качает головой. — Реальность этого настигла меня. Общественные ограничения. То, как изменилась вся моя жизнь. То, как люди стали смотреть на меня. Даже когда люди не знают, что ты вампир, какой-то инстинкт внутри подсказывает, что что-то не совсем так. Она понимает это достаточно хорошо — она чувствовала это, общаясь с ним всего за день до произошедшего. Он на мгновение мешкается, а когда заговаривает снова, его голос становится мягким. — Одиночество. — Да, — вздыхает она, и, когда на них опускается тишина — не дискомфортная, но и не совсем спокойная, — она задумывается, так ли это. Если теперь они не будут иметь ничего общего друг с другом, пока она сама не попытается изменить ситуацию. — Ну… спасибо. Малфой не сразу отвечает, его выражение лица становится хмурым. — Надеюсь, ты разберешься, Грейнджер. Потому что даже если ты чувствуешь себя так сейчас, со временем это пройдет. И я могу подождать… но если ты что-то придумаешь, Мерлин… если есть выход из этой жизни, я хочу его заполучить. — Да, — снова шепчет она, неуверенность растет внутри нее. Она не может представить, как он справился со всем в одиночку, и не знает, как она начнет ориентироваться в этой жизни теперь, когда все впереди. Одно дело — изучать вампиров, узнавать все, что можно, о том, как они функционируют и как работает превращение. Совсем другое дело — узнать, как на самом деле выжить. Как она будет себя чувствовать, где будет жить, что делать дальше. Департамент знает о ее намерениях, но даже это изменит ход ее карьеры. Она не может просить помощи у Малфоя. Не после того, как он обратил ее — не после того, как он пометил ее, создав между ними постоянную связь, которой не хотел с самого начала. — Я дам тебе знать, — шепчет она. — Что выясню. — Я приду, когда ты попробуешь, — его взгляд все еще не встречается с ее, и она задается вопросом, сожалеет ли он об этом. О том, что они сделали. Решения, которые он принял после того, как она рассказала ему правду. — И… Грейнджер, убедись, что все правильно. Мне бы не хотелось, чтобы ты прошла через все это и умерла от своего собственного исследования. Его рот подергивается, и это первый намек на теплоту, появившийся на его лице с тех пор, как они закончили. — Это было бы весьма прискорбно, — подтверждает она. Он ухмыляется. Проведя пальцами по ее челюсти, он наклоняется, чтобы поцеловать ее в шею, прямо над тем местом, где он ее пометил. Гермиона переводит взгляд на его шею и с удивлением видит на его шее незажившие проколы. Гермиона проводит пальцами по коже, и его веки вздрагивают. — Спасибо, — вздыхает она. — Я знаю, что поступила не лучшим образом, но я ценю твою помощь. Он фыркает. — Ты не будешь благодарить меня, когда попытаешься привыкнуть к жизни в качестве вампира. Но… есть несколько вещей, которые почти оправдывают это. Иногда. Она чувствует себя очарованной, пока он говорит, его ладонь почти рассеянно рисует легкие круги на ее бедре. Она на вдохе спрашивает: — Например? — Обостренные чувства, — говорит он, раздумывая. — Скорость. Уверенность в том, что ты можешь защитить себя, что бы ни случилось, — его рот изгибается в задумчивой теплоте. — Есть… некая связь с окружающим миром, которую я никогда не замечал, будучи человеком. Он смотрит на нее, и ей хочется попросить его подождать еще немного. Ввести ее в этот мир, хотя никто и никогда не делал того же для него. Но она знает, что не может просить его об этом. Не после всего, что он уже сделал. — Ты можешь уйти, если хочешь, — шепчет она, потратив всю энергию, которая привела ее к этому моменту. После перехода она окончательно измоталась. — Я имею в виду… — его язык высовывается, чтобы увлажнить губы, глаза следят за ее глазами. — У нас в запасе есть все время в мире, правда. По крайней мере, пока ты не закончишь свое исследование. Если хочешь, я могу тебе кое-что показать. На нее нахлынуло облегчение, и она не может сдержать ухмылку. Клыки задевают ее нижнюю губу, и смех вырывается наружу. — Мне бы этого хотелось, — осознание того, что она не одинока, не во многом из того, что она ожидала, облегчает многие ее тревоги и сомнения. — Мне нужно время, чтобы довести до совершенства обратный переход. А пока… Его пальцы соединяются с ее пальцами, и он сжимает ее руку. Он целует ее губы, дразняще произнося: — Пока. Она целует его снова, глубже, притягивая его к себе. Может быть, пока что она может изучать эту новую жизнь и все ее аспекты с кем-то, кто ее понимает. Пока они не будут готовы начать все сначала. Несмотря на произошедшее, она улыбается при этой мысли.***
Несколько сотен лет спустя В некоторые дни Гермиона не помнит, что такое существовать днем. Ощущение солнца на лице. Жить как часть общества. Те ранние дни, которые отделяют ту жизнь от этой, не более чем размытое пятно, запрятанное в дальний угол ее сознания. Она была молода, идеалистична, предана идее свершений и возможности хоть как-то изменить жизнь к лучшему. Прошло так много времени, что она уже почти не узнает ту молодую женщину, которой когда-то была. Она погрузилась в ту жизнь, которой живет сейчас, как в простую смену мантии, посвятив себя работе до конца. Пока ее планы не изменились. Небольшой шабаш вампиров с севера, отчаявшись из-за слухов, которые начали распространяться, украл копию ее работы, и в конце концов они сами усовершенствовали ее формулу. Гермиона никогда не хотела получить похвалу за вампирское обращение вспять, и ей было достаточно оставаться в тени, наблюдая, как ее работа изменила жизни тысяч людей по всему миру. Теперь она наблюдала за всем этим со стороны. Вдали от мира, который она когда-то знала, но не одна. Они с Драко повидали мир, провели годы в исследованиях и годы в обустройстве. Месяцы врозь и годы вместе — и всегда их притягивала друг к другу связывающая их магия. Всегда держали друг друга рядом. Они жили в городах и поселках, в дикой природе и на пляжах всего мира. В странах, где вампиров почитают, а не боятся. Там, где празднуют ночь. Они видели, как все, кого они когда-либо знали, ускользали от них. Друзья и семья, коллеги и знакомые, потерянные из-за неумолимой погони за временем. А они двое просто шли вперед, исследуя множество аспектов жизни, пока годы не начали сливаться воедино. Потому что Драко, как она теперь знает, ненавидел не вампира — он ненавидел бесконечное время в одиночестве. Они видели, как поднимаются и рушатся нации, наблюдали за изменениями в мире на расстоянии, равнодушные к непосредственности человеческого существования. И все же она помнит клятву, которую они дали после того, как прошли первые сто лет их совместной жизни. — Если когда-нибудь наступит время, – говорил ей Драко, тихо и благоговейно, устремив взгляд в небо, — когда вид полной луны перестанет вызывать благоговение, мы начнем жить дальше. Переплетя пальцы, она поднесла костяшки его пальцев к губам и прошептала: — Договорились. В некоторые дни она чувствует усталость. Он был прав, когда говорил ей, что эта жизнь будет по-своему захватывающей. Что она растворится в этой жизни — и так и происходило на протяжении многих лет. За эти годы они вместе повидали мир. Столько лет, что она не может уследить за ними, да и чаще всего они не беспокоятся об этом. У них было гораздо больше времени, чем она могла себе представить — так долго они были вместе, что их сердца просто переплелись, а души стали двумя половинками одного целого. А теперь… Она почувствовала изменения в нем так же точно, как и в себе. Что пришло время. Им пора снова стать людьми, прожить оставшиеся годы своей жизни как смертные, пока они не поддадутся хрупкости человеческого тела. Сжимая в руке две маленькие склянки, она протягивает ему одну. Вместе они снимают пробки — зелье пахнет всем тем, что она больше всего любит в этой ночи. — Я люблю тебя, — на выдохе произносит она, ища утешения в серебре его глаз. Драко улыбается, той мягкой, снисходительной улыбкой, которую она так хорошо узнала. — Я люблю тебя, — отвечает он, взмахивая флаконом. — За наше следующее, последнее совместное приключение. Ее глаза жжет от нахлынувших слез, но она не сомневается. И на заросшем участке земли за пределами Лондона, где когда-то стоял маленький деревянный коттедж, они начинают все сначала.
