Убивай, молись, живи

Хидан испуганно смотрел в точно такие же малиновые, как и у него, глаза, боясь поверить в то, что видел. С самого раннего детства он считал себя каким-то странным, ведь у остальных жителей Югакуре радужки глаз имели обычные, стандартные цвета, либо серые, либо темно-карие, однако сейчас ошибки быть не могло — женщина перед ним была довольно тощая, бледная, волосы, изъеденные сединой, сливались с кожей, но вот глаза… Они горели на её сухом лице розовыми рубинами и изучали Хидана так же шокированно и неверяще. — Мальчик, — настороженно прохрипела она, от чего тот вздрогнул, — ты откуда здесь, а? Из какого ты клана? — Ма… Мацураси, — проблеял он и отшатнулся, потому что женщина внезапно вскинула руки и прижала их к своей тощей грудной клетке. — Не может быть… — прошептала она, после этого тут же схватила Хидана за руку и стремительно поволокла его за собой в лес. — Отпустите! Я не хочу! Куда вы меня тащите? — крики мальчика тонули в молодых зарослях, распугивая птиц, но не долетая до деревни. — Замолчи и ступай молча, если хочешь узнать, кто ты такой на самом деле, — женщина властно гаркнула из-за плеча и крепче сжала его запястье в своей ладони. — Глаза не врут, мальчик, и если я могу им доверять, то мы с тобой — один из первых и один из последних членов Ичизоку Мацураси… Хидан тяжело сглотнул. Всю жизнь он думал, что они с Юко последние представители их клана. Всю жизнь абсолютно все жители Югакуре смотрели на них как-то зло, с опаской, даже добрая госпожа Цубаме, только вот причину никто никогда не объяснял. Мацураси… Фамилия, лежащая жгучим клеймом на них с сестрой… Хидан всегда удивлялся тому, что все жители Горячего Источника имели уникальные, неповторимые имена, но вот фамилий почему-то ни у кого не было. Может, поэтому к нему и Юко относились с таким пренебрежением? Потому что просто завидовали? Пока он думал, женщина привела его к входу в маленькую пещеру и поспешно скрылась в темном сыром ущелье, махнув Хидану, чтобы он следовал за ней. Тот неприятно поморщился от непривычного каменного холода, но решительно сжал бока подрагивающими руками и юркнул в темноту вслед за своим возможным другом и наставником. Когда мрачный сырой коридор кончился, Хидан выполз в небольшой грот с костром посередине, у которого сидела эта самая женщина и подбрасывала в огонь сухие ветви, завороженно наблюдая за взлетающими к холодному потолку пещеры искрами. — Садись, — она похлопала тонкой ладонью по земле рядом с собой и одобрительно кивнула, когда мальчик послушно присел на указанное место и зябко поджал колени к груди. — Моё имя Мацураси Итами, а твоё? — Мацураси Хидан, — он отчаянно старался сделать голос более мужественным, чтобы не выдать дрожи от пещерной прохлады, так как его организм не был готов к таким температурам из-за практически постоянного нахождения в банях. — Хидан, — задумчиво проскрежетала Итами, поправив угли в костре, — «летящая пуля», значит? Что ж, твои родители были весьма толковыми людьми, раз назвали так своего ребёнка… Ты в семье один? — Нет никакой семьи, — огрызнулся мальчик, уткнувшись раскрасневшимся носом в скрещенные руки, — да и не было никогда. Всегда были только мы с Юко, своих родителей мы толком не знали… — Значит, все эти слухи — правда, — прошептала женщина и слегка откинулась назад. — Что о нашем клане знаешь? — Ничего. — Ну оно и не удивительно, — хохотнула Итами и медленно поднялась с земли, схватившись за поясницу, — ох ты ж, блядская Аматерасу, больно‐то как… Хидан, услышав резанувшее слух ругательство, смутился и покраснел, что не укрылось от на удивление зорких глаз Итами. Усмехнувшись, она взяла с одного из каменных выступов пушистую шаль и бросила её мальчику. — На вот, накинь, а то озяб уж весь… Чего раскраснелся-то так? Брани никогда не слыхал? — Мои господы жёстко наказывают за подобные слова, — тихо отозвался тот, по самые глаза заматываясь в тёплую шерсть, — поэтому нам всем запрещено ругаться… — Кто же твои господы? — Итами слегка удивленно вскинула брови и снова села на прежнее место. — Держатели местных бань. Работа у них — единственная, за которую подросткам вроде меня платят вполне достаточно, чтобы купить пару рисовых лепешек… — Сколько унижения, — разочарованно протянула женщина, — никогда ни один Мацураси не позволял себе подобного… — У нас с Юко не было выбора… Попробуй-ка выжить среди без причины ненавидящих тебя людей. — У Югакуре есть весомый повод ненавидеть нас, Мацураси, — Итами достала из-под складок своих одежд круглый металлический амулет на цепочке из крошечных бус и сунула его Хидану. — Наша вера нас самих же и погубила. Точнее, страх других жителей страны Горячих Источников перед нашим Богом… — Нет таких богов, которых стоило бы бояться! — отчаянно вскрикнул Хидан, однако взгляда от покачивающейся железки не отвел. — Госпожа Цубаме говорила… — Не знаю, что там тебе наплела эта дура, но есть один такой, — спокойно отмахнулась женщина и бережно спрятала амулет обратно в одежду, — его имя Джашин, однако многие стараются избегать даже упоминаний о нем. Ты есть хочешь? — Что? А, то есть… — Хидан скромно поежился. — Да, думаю, хочу… Женщина снова невозмутимо поднялась, ушла в один из углов грота, чтобы достать оттуда каких-то жареных птиц, завернутых в специальный материал и томящихся в тепле закопанных углей, и, вернувшись, протянула одну из румяных тушек мальчику. — Не обессудь, но приборов у меня нет. — А я ими и не пользовался никогда, — благодарно кивнув, ответил тот, тут же впиваясь зубами в тёплое мясо. — Ну ладно, — удовлетворенно выдохнув, произнесла Мацураси, — что ж, с чего бы начать рассказ… Ты знаешь, не так давно у меня был младший брат, Кецуеки, — она кивнула в сторону двух травяных футонов, на одном из которых аккуратно были сложны чужие вещи, — мы с ним были первыми жрецами Джашина-сама. — А откуда этот Джашин взялся? — Хидан сытно облизнулся и вскинул на женщину заинтересованный взгляд — все-таки мнение соклановца было для него куда авторитетнее, чем слова госпожи Цубаме о бесполезности любой из религий. — Мы не знаем, — отозвалась Итами и блаженно подняла розовые глаза к потолку, схватившись за амулет под одеждой, — такое ощущение, что он родился вместе с нами, мной и братом, и всегда жил в наших сердцах… — А что ему нужно? Я имею ввиду, что любому богу приносят жертвы, вот и спрашиваю. — Итами и Кецуеки, — женщина заговорчески повторила их с братом имена, — «боль» и «кровь»… Это сила и пища нашего Бога. Наша фамилия и есть наше предназначение — Мацураси были рождены, чтобы служить господину Джашину и чтить его величие… — М-м, то есть, если быть проще, мы просто убицы? — Не смей оскорблять святыню, поганец! — взвилась Итами, снова сжав спрятанный амулет. — Джашин-сама милостив и щедр, и своим самым преданным жрецам он дарует величайшую награду — бессмертие… Как мне, например. Хидан слушал невероятно внимательно, как будто ему рассказывали весьма увлекательную сказку. Юко говорила ему просить Великих Ками о защите и прощении, но какой в этом смысл, когда, если верить Итами, его покровителем с самого рождения был самый могущественный из богов? Как жаль, что сестра не знала об этом, может быть, Джашин-сама смог бы и ей даровать вечную жизнь? — А как стать бессмертным? — юный Мацураси проводил удивлённым взглядом снова поднявшуюся со своего места женщину, которая принесла из особо тёмного угла грота большую красную косу с тремя широкими лезвиями и любовно ее огладила. — Чтобы заслужить уважение и беспрекословное доверие господина Джашина, нужно принести ему достаточное количество жертв. Мы с Кецуеки всегда работали в паре — он отлавливал их с помощью буждугая, — Итами кивнула на оружие, — а я проводила ритуалы жертвоприношения. Поскольку эта часть службы была моей заботой, Джашин даровал бессмертие именно мне. Сейчас мне в одиночку довольно проблематично добросовестно служить нашему Богу, сам понимаешь — возраст… Да я и не привыкла действовать без брата. Вся Югакуре нас ненавидела, точнее, боялась… Она на мгновение замерла, как будто что-то вспомнив, и принялась задумчиво покусывать впалую щеку изнутри, расфокусированным взглядом глядя в огонь. Хидан осторожно толкнул её в тощее плечо. — Ну, а дальше? — Дальше? — задумчиво повторила Итами и моргнула, тут же обращая осмысленные розовые глаза, в свете костра казавшиеся красными, на юношу. — Деревня решила изгнать нас. Мол, валите и сходите с ума где-нибудь в другом месте… Тьфу! Эти мерзкие язычники, поклоняющиеся глупым божествам Луны и воды, ничерта не смыслили в истине, поэтому мы с братом дейсвительно решили поступить разумно и стать первыми ниндзя-отступниками Горячего Источника. К нашей гордости и радости, некоторые Мацураси решили пойти за нами, однако подонки из верхушки всех отловили и приняли решение избавиться от нашего клана… Истребить его, как больной скот… Жизнь подарили лишь тем Мацураси, которые отказывались принять власть Джашина над собой — твои родители, очевидно, были потомками этих еретиков, уж прости. Потом, если верить тебе и тем слухам, всю информацию о клане решили стереть из истории деревни, чтобы уничтожить даже малейшее упоминание о нашем Боге и тех ритуалах, которые мы с Кецуеки успели провести, пока жили в Югакуре. Вот и вся история. Повисла логично завершающая рассказ тишина. Хидан молча переводил задумчивый взгляд с Итами на красный буждугай и анализировал все, что только что услышал. Он никогда не считал себя умным и весьма сообразительным, но сейчас понимал, что просто так верить какой-то странной одичалой женщине — полнейший идиотизм, даже если она из Мацураси и действительно бессмертна. Однако, несмотря на все внутренние сомнения, юноша отчётливо ощущал некую, пока что довольно хлипкую, но определенно значимую для него эмоциональную связь с этим противно сырым гротом, с историей о великом Джашине, с его амулетом на шее Итами и с ней самой. Возможно, в будущем он и пожалеет об этом, но сейчас единственное, чего хотелось Хидану, это остаться здесь, чтобы бесконечно слушать новые рассказы уже не о подвигах великих шиноби, а об их славных смертях во имя великой веры, чтобы привыкать называть своим господином не того мерзкого старика, что держит бани Югакуре, а доброго Джашина и чтобы забыть о синеющем в одиночестве теле старшей сестры настолько, насколько это будет возможно… — А вы владеете какой-нибудь стихией, как другие шиноби? — внезапно спросил Хидан, вырвав Итами из туманной дрёмы. — Вот черт, напугал… — та смешно проморгалась, словно старая сова, и лениво подперла щеку рукой. — Кецуеки владел какими-то техниками огня, а я… Мне бы лучше просто буждугай или хорошую катану в руки. Все эти печати, техники, запасы чакры — та ещё херня. Жизнь шиноби глупа — они убивают друг друга на дурацких миссиях, бьются насмерть только ради того, чтобы получить свой несчастный мешочек с баблишком, неделями залечивают раны, чтобы потом пойти и снова вскрыть их в очередном бою, оплакивают смерть друзей и родных, сражаются, чтобы заставлять этих же друзей и родных переживать и не спать ночами… Какая ж тут истина и правда жизни… — В чем же тогда истина? — сонно отозвался юный Мацураси. — Истина, Хидан, в боли, сладкой и прекрасной… Люди рождаются в лютой агонии, которую потом перекрывает счастье за новую жизнь, поэтому супружеские пары обычно и не останавливаются на одном ребёнке. Женщины думают, что радость материнства намного слаще тех суточных пыток, когда их чадо рвет им изнутри все мышцы, что «не так уж это было и больно — можно еще разок потерпеть»… Юные девицы и парни впервые делят друг с другом ложе тоже через боль, за которой зачастую приходит пьянящее наслаждение. Люди порой умирают в адских муках, иногда не имея возможностей лишний раз вдохнуть от боли, но успокаивают себя тем, что на том свете их души, пройдя через унижение тела физическими страданиями, очистятся и попадут в лучший мир… Как видишь, все естественные и жизненно необходимые процессы сопровождаются болью. Это мы, слуги Джашина, и пытаемся донести миру — только познав боль, можно по-настоящему вкусить наслаждение, понимаешь? Да, наши методы довольно радикальны, но что ж поделать — мир шиноби понимает только язык силы, боли и агрессии… Итами опустила голову и наконец сонно замерла, оставив мальчика в ночном одиночестве, переваривать всю полученную информацию и думать, думать, думать…

***

Обратно Хидан вернулся в пещеру следующей же ночью. Итами встретила его слегка удивленным взглядом. — Я уж думала, что ты не вернешься, — она по-доброму усмехнулась и потрепала юношу по замыленным растрепанным волосам, — испугаешься идти за истиной… — Ещё чего, — он неловко увернулся от этого грубой ласки, — я итак всю жизнь провел среди одних лицемеров и лиходеев. Было бы глупо отворачиваться от единственного луча веры… — Соображаешь, — хохотнула Итами и направилась к тоннелю, ведущему к выходу из грота. — Вылезай за мной, хватит уже среди этих камней отсыревать. Когда они выползли из пещеры и сели на холодную землю, местечково усыпанную каким-то мелкими дикими цветочками, Хидан поднял голову к звёздному небу и спросил: — Как я могу вас называть? — Смотря с какой целью интересуешься, — вальяжно отозвалась женщина.— Если хочешь пойти за Джашином, тогда Итами-сенсей, наверное. А вообще, если честно, мне глубоко плевать. Юноша сглотнул довольную улыбку. В детстве он мечтал, как однажды найдёт своего наставника, который сможет обучить его всему, что знает сам, и сделать из него достойного шиноби, что ж… Наставник у него отныне есть, и какая теперь разница, в честь чего он в конечном итоге будет проливать кровь и чья она будет? — Расскажи о своей сестре, — внезапно попросила Итами. — Вам не понравится. Она была, как вы это называете, язычницой, — огрызнулся Хидан. — И все-таки, — женщина выжидающе посмотрела на него. Теперь в свете луны её розовые глаза казались фиолетовыми, а не красными, как тогда, у костра — поразительно и очень красиво. В юношеском сознании промелькнула мысль, что у него самого, наверное, глаза сейчас точно такие же… — Ну… — неуверенно промямлил Хидан. — Родители умерли, когда мне было три, а ей семь. Собственно, именно поэтому я их обоих и не помню — был слишком маленький. Юко всегда говорила, что я очень похож на маму… Когда до лидера Югакуре дошла информация о двух новых сиротах в деревне, нас забрали на временное содержание под попечительством госпожи Цубаме до тринадцатилетия Юко — с этого возраста детей уже могут нанимать на работу. Четыре года, пока я еще не был трудоспособен, мы кое-как выживали на те гроши, что анэ-чан удавалось зарабатывать на службе в банях. Потом, конечно, легче не стало, но я по крайней мере больше не чувствовал себя обузой. В шестнадцать лет Юко устроилась ещё на какую-то подработку и постоянно возвращалась с нее очень поздно. Как выяснилось совсем недавно, она зарабатывала нам на жизнь деятельностью юдзе… — Почему ты говоришь о ней в прошедшем времени? — Позавчера… Она умерла. Болела сифилисом. А я так и не нашёл в себе сил похоронить её, как положено, и просто сбежал… — Джашинисты не хоронят своих родных и друзей, — резко произнесла Итами, ковырнув костлявым пальцем какой-то камушек на земле. — А ваш брат… — Кецуеки попросил принести себя в жертву. Тело я вынесла в лес. Сейчас звери, наверное, уже растащили его всего… Джашин не терпит скорби и уважения к чужой смерти, запомни это раз и навсегда. А о твоей сестре, думаю, кто-нибудь да позаботится, — женщина глубоко и надрывно выдохнула. — Я хочу служить нашему Богу, — уверенно и внезапно для самого себя выпалил Хидан, однако тут же тяжело сглотнул, потому что в горле внезапно стало очень сухо. Что ж, терять ему было все равно нечего. — Ты пока ещё не готов, — отозвалась женщина, едва заметно улыбнувшись одними уголками губ, — для службы Джашину-сама необходима грубость и решительность, а в тебе этого нет. Ты же даже не бранишься и кожа у тебя распаренная и мягкая, как у младенца. Ни одного шрама и ни одной ссадины… Завидую, малой! Итами слегка задрала рубашку на животе и продемонстрировала юноше несколько больших уродливых шрамов после, очевидно, очень глубоких ранений. — Своеобразная плата за бессмертие, — с гордостью сказала женщина, заправив рубашку обратно в штаны. — Ты действительно готов испытать это? Обратно дороги уже не будет… Хидан закусил губу и утвердительно кивнул. Итами усмехнулась, поднялась с земли и снова потрепала его по голове. — Жить можешь у меня, повезло, что я не выкинула футон Кецуеки. И не забывай все, что я тебе говорила про грубость и прочее, малец. Мацураси на мгновение радостно зажмурился и поднял на неё полный решимости взгляд. — Да, Итами-сенсей… По-весеннему мягкий, но пока еще довольно прохладный порыв ветра сдул со лба на макушку закрывающие глаза светлые волосы. Начало апреля. Начало совершенно новой жизни для Хидана…