Убивай, молись, живи

Среди всех подростков, прислуживающих в банях, Хидан всегда имел репутацию одного из самых послушных работников. «Джашин-сама явно не приемлет покорное поведение», — первым делом подумал Мацураси, когда явился на работу следующим утром и как обычно набрал воду в деревянное ведро. Онсэны, на удивление, были уже практически полностью забиты (на памяти юноши такого не было уже давно), а значит, бани тоже скоро будут полны посетителей. Шиноби приходили только по будням, поэтому в выходные дни клиентами были в основном местные старики, прогревающие свои дряхлые негнущиеся суставы. Мыть скамьи и тазы за ними всегда было особенно мерзко, поэтому Хидан прячет гаденькую улыбку и поднимает глаза к потолку в первой смешной попытке благодарности своему Богу за такое удачное стечение обстоятельств. Сегодня все однозначно пойдёт так, как ему надо… Госпожа Цубаме заходит к ним в служебную коморку и громогласно раздаёт указания каждому из подростков. Хидан берет свой ненавистный персональный набор, состоящий из швабры, пары тряпок и рассыхающегося ведра, и особо бодро идёт драить выделенные ему купальни, однако во время самого процесса не особо старается, развазюкивает воду с ошметками омертвевшей кожи двух побывавших здесь старушек и старательно копит во рту слюни. «Только бы успеть накопить нужное количество», — мелькает единственная мысль в светловолосой голове, когда Цубаме приходит проверять качество выполненной работы. — Хидан, — недовольно ворчит она, указывая на разводы, — в чем дело? Заболел? Немедленно убирай это! — А зачем? — нахалисто мямлит тот, скрещивая руки за спиной. — Всё равно загадят… Крепкая женская ладонь с силой ударяет его по лицу, но Мацураси только довольно улыбается. Джашин действительно на его стороне, что б его… Юноша встряхивает сбившимися волосами, поворачивает голову к разъяренной Цубаме и торжественно смачно сплевывает ей под ноги. Смешок. Свист. Удар. Кажется, выбитый молочный зуб. Вкус крови на языке. Доски грязного пола перед широко распахнутыми глазами. Стальной хват за шкирку. Из купален на задний двор его выволокли практически за волосы. Остальных прислуживающих тоже выгнали на улицу, выстраивая их в ряд, пока Цубаме звала Господина. Хидан, периодически сплевывая кровавые слюни, оглядывался вокруг и размышлял над тем, какое именно наказание его ждёт. Плеть? Плавали, знаем. Уже не интересно. Лишат языка или кистей? Нельзя этого допускать, как тогда он сможет в будущем служить Джашину? Господин вошёл вслед за Цубаме со свежими розгами в руках. Хидан усмехнулся окровавленными зубами. Розги, серьёзно? Удаление языка было бы куда интереснее… Хотя многие и боялись этого наказания, да и сам Мацураси не мог поспорить с тем, что это, вероятно, действительно больно, эта жертва будет все-таки слишком мала для его Бога… Первый удар приходится прямо по острой выпирающей лопатке. Хидан изо всех сил стискивает зубы, чувствуя, как набухает алый след от розог. Кожа у него тонкая, но, очевидно, довольно крепкая, потому что лопается только после четвёртого удара. Господин сечёт его щедро, с удовольствием и злится от того, что не слышит болезненных воплей, поэтому увеличивает силу и размах ударов, отсчитывая их количество вслух. Было больно. Очень. Однако испытывать действительно заслуженную боль оказалось приятно и даже забавно. Хидану нравилось осознание того, что его секут только потому, что ничего другого сделать не могут, а значит, это они, эти лицемеры и лиходеи, по-настоящему слабы перед ним сейчас, а не наоборот. На десятом ударе Хидан почувствовал, что кровь стекает по спине уже без остановки. На пятнадцатом показалось, что он теряет сознание. — Зато было весело, — едва слышно прохрипел он после двадцатого удара и наконец потерял сознание, вероятно, от болевого шока.

***

Очнулся Мацураси на том же месте уже глубокой ночью. Не понимая, что происходит, попробовал встать, но тут же захлопнул рот грязной ладонью, чтобы не заорать от боли на всю Югакуре — изуродованная спина напомнила, где он и как здесь оказался… Кое-как поднявшись на ноги, кряхтя и харкая, издавая при этом какие-то совершенно натурально животные звуки, он свёл лопатки, чтобы хотя бы так зажать едва спекшиеся раны, и попробовал сделать шаг вперёд. — Бля-ять… Внезапно подувший ветер резанул по молодому свежему мясу не хуже тонких розог, насильно вытянув из-за стиснутых за скривившимися губами зубов первое самостоятельное ругательство. Несмотря на адскую боль, стало по-настоящему весело… Ковыляя сквозь лесные заросли к гроту наставницы, Хидан шипел, рычал, распугивая ночных птиц своими сдавленными воплями, и все повторял это смешное фривольное слово на все лады, как будто это действительно помогало не обращать внимания на тихое хлюпанье рассеченной кожи сзади. Итами опять сидела у входа в свое убежище и раскуривала какую-то странную и, очевидно, самодельную сигару, когда заметила знакомый приближающийся и сильно пошатывающийся силуэт парня. — Святой Джашин, — сочувственно протянула она, подхватывая буквально свалившегося ей в руки Хидана, — вот дурной… Зачем так резко-то? Она грубо обработала все раны каким-то отваром, абсолютно спокойно выслушав все болезненные стоны и гневные вскрики, и замотала юношеский торс Ками знает откуда взявшимися в этой дыре бинтами. Когда Хидан уже смог нормально сидеть и адекватно соображать, она сунула ему пиалу с остывшей похлебкой и спросила: — Ну и как оно? Что сейчас чувствуешь? — Смешно мне, — хлюпнул Мацураси, вытерев губы, — если не думать о том, что именно произошло, то эта боль чем-то даже похожа на обычную щекотку… После этого случая вопрос «Что сейчас чувствуешь?» стал базовым в их общении. Эдакая своеобразная фишка наставника и ученика. Хидан не перестал хулиганить на рабочем месте, за что снова и снова получал от начальства, и казалось бы, что он уже наконец-то довёл их всех до ручки и скоро эти ублюдки решат расправиться с ним, как с каким-нибудь вредителем, однако все, на что хватило однажды Господина, это прилюдно вышвырнуть уже шестадцатилетнего Мацураси на улицу и рявкнуть в располосованную шрамами спину, чтобы в купальнях он больше никогда не появлялся. — Старый сморщенный хуй, — досадно выплюнул Хидан, поднимая с пыльной дороги свои скудные пожитки, и зло посмотрел на проходящих мимо людей. — Ну, чего вылупились? Валите дальше, куда вы там шли! За этот год жизни с Итами он научился свободно и бесстыдно браниться, быстро бегать, уверенно держать в руках тяжеленный буждугай, разделывать дичь, правильно молиться Джашину-сама и зачесывать волосы назад. Женщина всегда относилась к нему с какой-то грубостью, однако Хидан все-таки чувствовал, что о нем действительно заботятся, и не важно, с какой целью… — А как выглядит Джашин-сама? — спросил он однажды во время одной из тренировок по использованию букидзюцу, оттачивая стойку с косой в уже довольно хорошо натренированных руках. — Это нельзя объяснить, — ответила Итами, — это нужно увидеть самому, малец… С бань-то выгнали? — Выгнали, — хохотнул Хидан. — Куда теперь? — Думаю, либо грузчиком, либо посыльным, — ответил юноша, неудачно замахиваясь оружием. — Ступай грузчиком, — проворчала Итами, — хоть массу мышечную наберёшь и буждугай сможешь использовать более уверенно. Внезапно из леса взмыла галдящая стая воронов, и Мацураси задумчиво нахмурилась, провожая их малиновым взглядом. — Птицы нынче не спокойны, — тихо произнесла она обеспокоенным голосом. — И что? — Хидан вздернул светлую бровь, тоже глядя на удаляющихся к востоку воронов. — Вот с утра и поглядим, — туманно ответила та, — когда солнце встанет… Рассвет на следующее утро был пугающе алый, и Хидан отлично понимал, что это означало. В Югакуре каждый второй знал — если солнце встаёт красным, значит, ночью пролилась кровь. Итами тогда никак не прокомментировала это явление, даже никакой догадки не высказала, как будто уже заведомо знала, что произошло. Хидан, возвращаясь из деревни, все-таки решил сходить по птичьим следам — любопытство и юношеский максимализм сыграли свою роль. Вороны летели чётко на восток, а значит, идти нужно было именно туда. Чем дальше Мацураси заходил в эту неизведанную им до этого момента часть Страны Горячего Источника, тем кислее становился воздух вокруг. Когда впереди среди деревьев показался просвет, Хидан ускорился, однако, сделав пару шагов, наступил в какую-то лужу. Опустив взгляд на свои стопы, он сначала даже испугался, что проткнул чем-то ногу, однако тут же понял, в чем дело — жухлая трава была насквозь пропитана свежей, хоть и остывшей кровью… — Святой Джашин… Прошлепав по багровой траве босыми окровавленными пятками, он вышел из леса на голую поляну к какой-то скале и вздрогнул, тут же узнав это место. Долина Ада считалась в Ю но Куни местом, непригодным для проживания, однако и здесь, как знал Хидан, жил целый клан шиноби, правда сейчас тут стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь шипением источников. Из ущелья, ведущего в грот, тянулось несколько широких, размазанных кровавых полос, как будто кого-то либо затаскивали, либо вытаскивали из пещеры. Поразмыслив немного, Хидан пришёл к выводу, что, раз снаружи ни одного трупа нет, весь Ад кроется в самом ущелье… Увиденное в тот день навсегда отпечаталось в его сознании алым всполохом воспоминаний. Онсэны с горячей багровой водой, смешанной с кровью, горы мёртвых истерзанных и изрезанных тел, часть которых и вовсе была обнаженной, алое свежее мясо, металлический запах резни… — Ты был там, — сипло произнесла Итами, утверждая, а не спрашивая, когда Хидан вернулся с окровавленными стопами в их грот, кажущийся теперь сырым и стылым. — Что чувствуешь? Юноша посмотрел на неё каким-то нечитаемым взглядом, шмыгнув носом. — Кровь — это красиво… Женщина без лишних слов вышла из пещеры, позвав его за собой, и повела туда, обратно в Джигокутани. Ловко проведя ученика мимо мёртвых тел, она подвела его к одному из кровавых онсэнов и стальным голосом приказала: — Окунай лицо. Хидан наклонился над источником, в котором концентрация воды в разы уступала крови, зачерпнул горячую жидкость в дрожащие ладони и омыл лицо, зажмурившись, чтобы не залить глаза. Кое-как разлепив веки и тяжело дыша, он посмотрел на наставницу, которая сняла дорожную флягу со своего ремня и смочила ладони водой. — Подойди. Как только он исполнил приказ, она протянула руки к его липкому лицу и большими пальцами обеих рук смыла кровь вокруг его глаз, носа, мазнула по скулам и носогубным складкам и бережно вывела круглое пятно на лбу. — Вот, малой, — блаженно выдохнула она, — вот так выглядит Джашин…

***

Когда Хидану исполнилось семнадцать, той весной Итами сказала ему, что собирается отойти в мир иной. — Как Вы сможете? — пораженно выдохнул тот. — Бессмертие… — Бессмертия можно лишиться, — беззаботно ответила женщина, — если не проводить ритуалы более двух дней подряд. Да и голод никто не отменял… — Почему? — голос Мацураси дрогнул от обиды, что его снова хотят бросить. — Теперь у меня есть достойный ученик, которому я могу передать свое наследие, — её голос внезапно стал непривычно мягким. — Хидан, послушай. В самом дальнем углу грота есть коробка с вещами Кецуеки, там лежит его куртка, которую он стащил с одной из жертв… Хочу, чтобы ты её забрал, по размеру должна подойти. Буждугай тоже твой, не просри только — такого оружия ещё век нигде не сыщешь… Сюда больше не возвращайся, ясно? Ровно к северу отсюда есть ещё одно тайное убежище джашинистов, найди их и живи там, если захочешь, в противном случае, ступай на все четыре стороны. И амулет, амулет тоже забери… Она сунула тощую руку под одежду и достала тот самый металлический круглый кулон с перевернутым треугольником посередине и доверительно вложила его в ладони Хидана. — Как проводить ритуалы, ты тоже знаешь. Запасные выдвижные пики, скорее всего, есть только в Северном святилище, поэтому тебе все равно нужно будет идти туда рано или поздно. Ну все, благослави тебя Джашин-сама, ступай… Хидан благодарно пожал ей ладони, надел амулет под протектор с символом Югакуре, натянул запрятанную чёрную куртку с белой опушкой, ловко подхватил буждугай одной рукой и уже у выхода из грота произнес: — Прощайте, Итами-сенсей…

***

Деревня встретила его такой суматохой, какой не было давным давно, по крайней мере, Хидан точно ничего подобного ещё здесь не видел. Заметив одного из своих бывших приятелей, с которыми он служил в банях, Мацураси подошёл к нему, скептически выгнув брови. — Эй, че это тут происходит? — Хидан? — юноша поднял на него удивлённый взгляд. — Давно тебя видно не было… Болел? — Ага, можно и так сказать… — буркнул тот, только сейчас осознав, что здоровенная коса с тремя лезвиями по-прежнему висит у него за спиной. — Ну так чего? — Так это… Деревня приняла решение перестать быть Скрытым поселением! — с энтузиазмом отозвался парень. — Теперь Югакуре но Сато — лечебный курорт для туристов! Вот, обустраиваемся, как видишь… — Чего?! — взревел Мацураси, чуть не схватившись за буждугай. — Какой ещё нахуй курорт? Внутри что-то гадко оборвалось. «Деревня приняла решение»… Тьфу! Деревня, как же! Наверняка старый жид просто перестал получать достаточное количество прибыли от своих протухших купален, вот и решил все и за всех… Окинув гневным взлядом цветастую главную площадь, Хидан ещё раз смачно ругнулся и бросился прочь от этого буйства красок, детского смеха и весёлых возгласов. Что же делать? В грот не пойти, так как он уже дал обещание Итами; в свою небесами забытую лачугу, где несколько лет назад умерла Юко, вернуться было просто невозможно — не факт, что тело сестры нашли и схоронили, а видеть его спустя столько времени Хидан явно был не готов, как и идти до Северного святилища, как наказывала сенсей, потому что с собой у него не было ни еды, ни воды. Ночевать под открытым небом — тоже не вариант… Сняв из-за спины буждугай, Мацураси задумчиво посмотрел на свое тройное отражение в его широких лезвиях и криво усмехнулся. А что, если… Безумная мысль, посетившая в этот момент Хидана, развеселила его слишком сильно, так, как ни одна юморная байка до этого. Лесные окрестности Югакуре сотряслись от первого приступа раскатистого бешенного хохота, который в скором в будущем будет наводить леденящий ужас на всех жителей Ю но Куни. Сейчас оставалось только заточить буждугай и дождаться ночи, а после совершенного валить, валить как можно дальше, на Север, где он действительно нужен.

***

Не нужно быть гением, чтобы догадаться, где одинокий, старый и противный глава Югакуре будет проводить ночь субботы — в месте, где за нужное количество поганых рё можно почувствовать себя любимым, молодым и очень даже привлекательным. Затаившись в темноте кустов, Хидан с отвращением смотрел, как хозяйка юкаку почтенно сгибается в поклоне перед этим старым хмырем, что уже во всю блуждал своими мелкими масляными глазками по выстроенным в ряд расписным девицам, ходящих под лозунгом «Любой каприз за ваши деньги»… Воспоминания о покойной анэ-чан абсолютно ни к месту стреляют в мозг, и Хидан сжимает рукоять косы до хруста пальцев. «Простите, Итами-сенсей, простите, Джашин-сама… Клянусь, это будет моя последняя слабость…». Почти бесшумно покинув свое убежище, когда сёдзи главного входа в юкаку задвинулись, Мацураси крепче схватил оружие, осторожно поднялся по парадным ступеням, весьма терпеливо (что было ему вообще не свойственно) подождал пару минут, а потом бесцеремонно взмахнул косой и прорубил бумажные двери, вызвав тем самым испуганные вопли внутри здания. Первых двух служителей, очевидно, охрану, он пришпилил парочкой кунаев на каждого ещё до того, как оба успели спуститься с лестницы, ведущей на второй этаж. Служанок, моющих полы, тоже пришлось убить, чтобы паники лишней не нагнали. Преодолев небольшую лестницу, Мацураси остановился перед ещё одними сёдзи, за которыми — сомнений уже не было — находилась его главная цель. Хозяйка, услышавшая приближающиеся шаги, что-то прощебетала Господину и засеменила к дверям, чтобы встретить нового клиента. Хидан сосредоточенно и резко выдохнул, как перед прыжком в ледяную воду или перед первой в жизни стопкой саке. Убивать его Итами толком не учила (ворчала только недовольно, когда он притаскивал очередной «не аккуратно обработанный» труп), тем более так, как он собирался это сделать через три…две…одну… Сёдзи раздвинулись с противным скрипом, Хидан взмахнул буждугаем, свист, вскрик, мерзкое чавканье и глухой удар. Перепуганные практически до смерти юдзе завизжали в ужасе, увидев, как напудренная голова их хозяйки покатилась по деревянному, усыпанному лепестками полу, и разбежались по углам комнаты. Глава Югакуре, сидевший тише воды, ниже травы, пока Хидан не перевёл пылающий ненавистью взгляд на него, сперто вскрикнул и попытался спрятаться, но запутался в собственной юкате и замер, испуганно икнув, когда Мацураси подошёл к нему и сел напротив на корточки. — Ну здрасьте, Господин, — лживо вежливо произнес он, склонив голову в шутливом поклоне. — Развлекаетесь, как я погляжу… — Что тебе нужно, проклятый мальчишка? — простучал зубами в ответ тот, заметив блеск куная в руках юноши. — Да забежал на огонек обсудить пару вопросов, — рыкнул Хидан и резко вонзил лезвие в лежащую на диване старческую ладонь. — С моей сестрой так же развлекались, а? Глава взвыл, схватившись другой рукой за раненную конечность и принялся совершенно по-идиотски на неё дуть, поскуливая и повизгивая, как дворовая шавка. Хидан плотоядно улыбнулся. — Больно, сука? Ну ничего, сейчас будет ещё больнее… Торжественно облизнув окровавленный кунай и сглотнув горькую, пресную кровь, он достал последний чистый из набедренной сумки и, ни секунды не колеблясь, проткнул уже свою ладонь, сжав её, чтобы на пол вытекло как можно больше крови. Дуга назад правой, дуга назад левой, правой в сторону, назад, и левой назад — как рисуется символ Джашина, Мацураси помнил наизусть. Для него до сих пор оставалось загадкой, как именно проходит ритуал жертвоприношения, потому что Итами этого никогда не показывала, поэтому внезапная и до экстаза приятная дрожь одновременно по всему телу была для Хидана неожиданной насколько, что он даже простонал в голос от внезапно нахлынувшего удовольствия. — Что ты такое?! — взвизгнул Глава, увидев черно-белую расцветку его кожи, сразу же позабыв о своей кровоточащей руке. — Твоя смерть, ублюдок! — расхохотался Мацураси, подхватывая с пола буждугай и поворачивая его концами лезвий к себе. — Только запомни напоследок, что единственная блядь в этом заведении — ты! Не расчитав в первый раз силы нажатия, он ввёл в себя косу почти до основания, сразу же закашлявшись кровью синхронно с Главой. Кости, кажется, сломались не сразу, брюшная полость разодрана идеально вертикально, а сердце обливается кровью в буквальном смысле. — Как же, блять, приятно… — дрожащим голосом просипел Хидан, оседая на залитый пол под последнее хлюпанье в глотке ненавистного старика, хватаясь за зияющую дыру в своей грудной клетке. Услышав сдавленные рыдания из угла, он поднял глаза, увидел прижимающихся от страха друг к другу девушек и отчаянно прокричал: — Почему вы все до сих пор не ушли отсюда?! Валите! И бегите как можно дальше от этого блядского места! Юдзе кое-как просеменили мимо него к выходу по скользкому полу на своих гета, изо всех сил стараясь не смотреть ни на него, ни на зверски убитого клиента. Когда комната опустела, Хидан выполз из круга, посмотрел на мёртвого Главу скучающим взглядом и пробормотал, морщась от сквозящего в разодранной груди воздуха: — Туристический курорт, говоришь? Значит, когда оклемаюсь, придётся вытравить из этого «райского места» оставшихся здесь жить шиноби… Бедолаги, кому-то из них явно не повезёт стать жертвой моему Джашину, и они умрут самой позорной для воинов смертью… Знаешь, какой? Я перережу им глотки во сне, в их собственных постелях. Чтобы не мешали развитию туристического бизнеса…

***

— Ну, чего встал? Какузу злобно толкнул напарника в плечо, от чего тот резко дернулся. — Ай, блять, старый ты мудень! Сколько раз говорил, что там больно! — Ну так двигай своими на миллион раз переломанными ногами дальше, чего стоять без толку? Итак уже опаздываем… Что, кладбища юдзе никогда не видел? Хидан отвел влажный взгляд от маленькой, давно заброшенной поляны с небольшими земляными холмиками, на каждом из которых лежали завядшие цветы камелии, и впился в напарника по-особенному злыми малиновыми глазами. — Да пошёл ты… Вот и все, на что его хватило. Торопливо пройдя вперёд, чтобы Какузу не заметил перемены в его лице, он зажмурился до боли под веками и судорожно вздохнул. Не факт же, что Юко лежит именно здесь, правда? Джашин не доволен его очередной слабостью, и Хидан очень остро это чувствует. — Какузу, — хрипит он, снова останавливаясь, — мне срочно нужно провести ритуал, и ебать я хотел, что вокруг ни души! Ты же умный! Вот и придумай че-нибудь…

***

— Сволочь! Хидан бесполезно срывает голос под каменными завалами, задыхаясь от боли в каждой оторванной части тела. Старается успокоиться, убедить себя в том, что Джашин с ним, что его милосердный Бог не бросит своего самого верного жреца, что притащит Какузу за ним за волосы, если будет нужно, да, блять, что угодно! Что угодно, кроме этой сдавливающей со всех сторон каменными тисками темноты… Но милосердный Бог не отзывается на его судорожные молитвы, и Хидан отчаянно гонит от себя мысли о том, что это не из-за того, что он не может сейчас связать и пару слов… Потому что спустя столько бессмертных лет Мацураси становится действительно страшно, ведь он до этого момента, по сути, никогда не был по-настоящему один, всегда кто-то был рядом — сначала Юко, потом Итами, затем этот ебаный Джашин и старый хрыч Какузу, который сейчас почему-то копается с теми детишками уже неприлично долго, а теперь что? — Теперь я лежу, разъебанный, подыхаю от противной, позорной боли и все, что могу, так это ждать, как какая-то принцесса, блядского спасения! — истерично вопит он в темноту, воняющую землей и кровью, снова безуспешно пытаясь вспомнить хоть одну молитву Джашину. Милосердный Бог по-прежнему молчит, издеваясь над своим преданным ему даже в такой момент слугой. Молчит час, два, полдня, вторые сутки… — Предан тебе и предан тобой, — обреченно хрипит Хидан на третий день своих похорон, — ну и идиотская чушь… Никакая религия не имеет смысла, и правильных богов не существует… Права была старая стерва Цубаме, а он тогда был просто маленьким, обиженным судьбой ребёнком, что легко поверил в красивую сказку о вечной и прекрасной жизни… Нет таких чудес, никогда не было и не будет, как и его самого. Теперь вопрос только в том, сколько еще времени Джашин, подлая фантомная дешёвка, захочет продолжать эти пытки… Спустя примерно неделю нахождения под завалом (а может, прошло уже куда больше времени — Хидан уже просто напросто потерял ему счёт) Мацураси уже не чувствовал ни одной из оторванных конечностей. До бессмертия ему говорили, что Ками очень редко наказывают тех ублюдков, которые позволяют себе разные зверства и извращения, но делают это тайно, лицемерно притворяясь святошами. Как оказалось, Джашин тоже был одним их тех пошлых божков, что заставляют своих слуг страдать, а иноверным лиходеям потакают, жалеют их сгнившие душонки… Хидан, очевидно, истинным лиходеем никогда не был и оказался намного глупее, чем считал сам, раз посвятил этому дерьму свою никчемную жизнь, поверив каким-то сказкам. Когда насекомые-падальщики добираются до его наполовину раскрошенной челюсти, он пытается кусаться, чтобы не позволить им загрызть себя живьём, но спустя какое-то время отчаянно задыхается от гадкого щекотливого ощущения маленьких лапок по всему изуродованному ударами лицу и внутри раздавленного горла. Не хватит ему никаких зубов, чтобы совершить правосудие над тем мелким пиздюком с зажигалкой — он даже насекомых-то от себя отогнать не может, какое уж тут возмездие… «Летящая пуля», как же! Не известно, чего ожидала от своего ребёнка женщина, которая дала ему такое имя, только вот он действительно все свои двадцать два года, как пуля — хотел застрять где-нибудь при попадании, зацепиться хоть за что-то, оставить о себе память, а в итоге получилось только навылет сквозным… Теперь он просто сгниет заживо в этой каменной яме, охраняемой глупыми оленями, и никто, кроме того курящего подростка, даже не будет знать о его местонахождении…