Пока смерть не разлучит нас

Вся жизнь моя — туманы, крики, боль

Но светится во мгле моей глубокой

Как лунный луч, как лилия, — любовь…

В. Набоков, Скитальцы

20 декабря 2001

Мягкие ресницы тихонько подрагивали в унисон музыке. Голова плавно качнулась в тонкий такт скрипки и клавиш. Пальцы, онемев, застыли на распахнутой книге, на прочитанной пятью минутами ранее строчке. Растворившись в невесомой неге льющегося момента, Гермиона позабыла о чтении и о Чарльзе, собиравшем кубики лего на полу. Полуторагодовалый мальчик не выдавал себя лишним шумом. Игрался тихонько, словно его вовсе не было. Такой уж спокойный и неприхотливый ребёнок. Тени от пасмурного солнца бродили по полу, привнося серую тусклость в покои. Отчего-то не хотелось зажигать свечи. Неприглядная хмурость каменных стен стала сердцу родной. Будто бы Алан с годами привил ей любовь к мрачным тонам. Научил видеть в этой неприглядности уют. Гермиона лениво приоткрыла глаза и, кутаясь в плед, откинулась на спинку софы. За окном шёл мокрый снег. Ни за что на свете не хотелось оказаться сейчас на улице. Она знала: после уроков Алан пойдёт в Хогсмид, обязательно наберёт целый пакет разноцветных сладостей и игрушек для Чарли. Ей тоже достанется зефирная воздушная вкусняшка, которая будет таять, едва она поднесет её к губам. Или пряники. В любом случае Алан не будет скуп. Удивит её, обрадует, сделает приятно. — Я дома! Послышался аккуратный шорох пакетов. Алан всегда возвращался тихо, зная, что Чарли может спать. — Па! Па-па! Малыш мигом позабыл о кубиках и, передвигаясь ползком, поспешил навстречу. Гермиона обернулась, наблюдая, как он буквально прилип к ноге Алана, вцепился смертельной хваткой. Огромные бумажные пакеты рухнули на пол. Но Чарльз не обратил внимания на резкий шорох. Алан взял сына под мышки и занёс над собой. В покоях колокольчиком раздался детский тонкий смех. Он принялся зацеловывать нежные щёчки мальчика, а тот — запускать ладошку в каштановые мокрые от снега пряди. Гермиона поднялась с софы, огладила юбку хлопкового тёмно-синего платья, облегавшего плечи и грудь. Её выпирающие ключицы, она знала, будоражат его. Ласково оглядела любимых мужчин, улыбаясь мудро, по-взрослому. В тёплом воздухе лился пряничный запах, сочащийся через крафтовую бумагу. Так пахло счастье. Терпким лимонником на жилистой шее, сладкими волосами на детской молочной макушке. Что ещё было нужно? Алан заносил ребёнка, кружил над собой, смеялся в унисон малышу. А она улыбалась, думая лишь об одном: лучше отца и вправду быть не может! На прядях цвета древесной коры всё ещё держался снег. А потом сердце пропустило удар. Гермиона вспомнила — он седеет. И седеет быстрее, чем должен… Наконец Алан отпустил мальчика. Тот сердито топнул ногой, простёр руки к отцу. Устало цокнув, он нагнулся к пакетам, достал пачку печенек и терпеливо протянул её сыну. Чарльз, вцепившись протянутыми ладошками в шуршащий пакетик, не рассчитал силы и, качнувшись, неуклюже плюхнулся на пол. Но не заплакал. Вытянув ноги, принялся с азартом крошить упаковку. Не сводя взгляда с её искрящейся улыбки, Алан снял длинный чёрный плащ, бросил на диван. Не теряя ни минуты, Гермиона рухнула в крепкие объятия, потёрлась носом о шею. Клавиши разливались светлым минором. Кажется, играл Шопен. Успокоение несло его горячее дыхание, ударяющееся в макушку. Гулкий стук, играющий под тканью голубой рубашки в полоску. Если счастьем было бьющееся его сердце в ритм с её… она хотела прощупать ускользающий миг кончиками пальцев, ухватывая неровный стук, спрятать в памяти. — Смотри, что у меня есть. — Алан наклонился, достал из длинного тонкого пакетика бутылку вина, протянул. — Думаю, это стимул начать приучать Чарли к самостоятельности. Гермиона покрутила в руках бутылку и нервно закусила губу. Вино. Красное. Гранатовое. Сладкое. Манящее. Как же давно она не выпивала! Ягоды граната на этикетке дразняще блестели в отсветах пасмурного солнца. Терпкий вкус уже гулял во рту, осадок чувствовался на кончике языка. Давно пора отучать Чарльза от груди. Слишком взрослый. Такой же капризный, самодовольный, требовательный, как отец! Знает, на какие точки надавить, за какие ниточки дёрнуть. Смотрит так своими пронзительными большими глазами. Ладошки тянет. А она и отказать не может. Манипулируют, крутят ею, как хотят. А Гермиона и рада отдавать им себя без остатка. — Чем займёмся сегодня? — брови Алана шаловливо затанцевали. Гермиона устало опустила бутылку, выдохнула. Мол, знаешь, что мы будем делать, Алан. Пока Чарли потрошит пакет, жуёт, капает слюнями, запрёмся на пять минут в ванной. Моргнуть не успеем — всё кончится. Она отзеркалила его шаловливый прищур. Ты, Алан, видимо не понимаешь? Хочешь иначе? — Знаешь же чем, — она мотнула в сторону двери в ванную. — Не-а, — игриво протянул он, положив руку на талию. — Так не пойдёт. Гермиона залилась краской. После рождения ребёнка их секс стал мимолётным. Да и до Чарли ей было не до утех. Беременность была сложной: постоянный токсикоз, боль в спине, перепады настроения. Вспомнить ту сумятицу, что происходила в отношениях ровно до того момента, как она сделала тест. Его крики, угрозы, запугивания. Её раскрывшаяся измена с Малфоем… Она отбросила мысли о сумбурном прошлом, лбом уткнувшись в накрахмаленный ворот рубашки. Пару раз Рольф и Луна соглашались посидеть с Чарли. Но Гермионе было стыдно — те прекрасно понимали, зачем они просят оставить ребёнка на пару часов. — Ты ведь сама не хочешь в ванной, м? — вкрадчиво прошептал Алан, ласково перебирая прядки. Гермиона отрицательно мотнула головой, пряча рдеющие щёки в голубом хлопке, сладко пахнущем лимоном. Рука, лежащая на талии, незаметно сползла ниже. Принялась ощупывать. Она смутилась пуще прежнего, сильнее вжимаясь в рубашку. — Ну так давай попросим наших друзей! На то они и друзья! — продолжил убеждать Алан. Рывком набрав воздуха, она отпрянула назад, повернулась к ребёнку. Малыша не интересовало ничего, кроме коричневых пакетов с сахарными жирными пятнами. Испуганно выпалила, опасаясь, что Чарли уже в столь маленьком возрасте поймёт — они хотят его сплавить: — Чарльз, пойдёшь к дяде Рольфу и тёте Луне? Ребёнок наконец-то оторвал голову от пакета и повернулся в сторону мамы. — Л-лольф, — задумчиво тянул он. — Лу-лу-лу-лу-на. — Кажется, это значит да, — заговорщицки прошептал на ухо Алан, обжигая мочку прерывистым дыханием. Пока Гермиона собирала кубики в тканевую сумку, он обошёл софу и опустился в любимое кресло. Мягко и величественно перебирая пальцами, левитировал бокалы, и умелыми невербальными откупорил бутылку. Аромат граната плыл по покоям, когда Гермиона поднимала Чарли на руки. И про себя облегчённо вздыхала — не сопротивлялся. Головка спокойно легла на её плечо. — Не скучай, малыш! — Алан махнул рукой, ласково улыбаясь. Чарли отпрянул от плеча, взглянул в лицо Гермионы осовёлыми глазами. Паренёк наигрался. Может, всё же положить его в колыбельку, а самим тихо-тихо пошалить? И всё же нет — Алан задумал что-то интересное. Она покидала покои с блуждающей улыбкой на губах. Нутро раздирали сомнения, когда Гермиона с копошащимся на груди Чарльзом, остановилась возле двери. Слышался бодрый рок. «The Clash», кажется. Негодник решил поиграться с тканью платья, зажимая её в кулачках. Вертелся. Нужно стучать скорее. А вдруг она отвлечёт их? Кулак сам занёсся над дверью. Постучала. Ответа не было. Гермиона застучала настырнее. С хохотом Луна открыла дверь. Через пару мгновений за её спиной оказался Рольф, быстро застёгивающий верхние пуговицы рубашки. — О, малыш Чарли! И слова не успела сказать в ответ, как мальчик уже перешёл на руки к Полумне. Вдруг Гермиона поймала на себе пристальный взгляд Рольфа. Насмехающийся. Слишком задорный для выпускника Пуффендуя. В стиле, ну, давай-давай. Расскажи, зачем пришла. — Я… хотела бы… — начала Гермиона запинаться, краснеть. — Будьте добры посидеть пару часиков с Чарли, — закончил за ней Алан, неожиданно оказавшийся за спиной. — А может, и не пару. Гермиона втиснула в руки Скамандера сумку с кубиками. Во, позорище-то! — Окей, — протянул Рольф на выдохе и понимающе подмигнул. — Мы поняли. Луна, не отрывая взгляда от них, легонько толкнула его локтем. А затем ласково посмотрела на Чарли и, пощекотав ему животик, протянула: — Мы сейчас заставим дядю Рольфа катать тебя на спине! Да, милый? Чарли задорно рассмеялся.

***

— Меня удивляет, — Гермиона провела пальцем по его нижней губе. Остановилась посередине, надавила подушечкой. — Как тебя сделали деканом Слизерина? Поддаваясь ей, он разомкнул губы. В рот скользнула виноградина. Он сидел в кресле, широко раздвинув ноги, Гермиона — на его бёдрах. Рубашка была наполовину расстёгнута. Время от времени Гермиона играючи вырисовывала невидимые узоры на его груди, спускаясь к испещрённому шрамами торсу. А Алан прикрывал глаза, наслаждаясь её касаниями, ползущими по коже электричеством. На бархатном подлокотнике, качаясь, стояла маленькая ваза. В ней перемешались гроздья винограда и воздушный рахат-лукум. Это была странная игра, понятная и забавная только им. Не глядя в вазу, погружали пальцы, нащупывали виноградину или кусочек лукума, подносили к губам друг друга. Рядом на кофейном столике стояли бокалы. Гермиона почти не отпила вина. На её реплику о декане Алан растянулся в загадочной улыбке. — Меня тоже удивило, Ми. Знала бы ты, сколько от них мороки, особенно от девочек… — Хм. Его слова обожгли. Она не заметила, как Алан поднёс ко рту кусочек осыпающегося сахарной пудрой лукума. Сладость потёрлась о её губы, требуя разомкнуть их, пустить в рот. Алан же был уверен твёрдо: ни одна ряженая девчонка с размалёванным лицом, подворачивающая школьную юбку, нарочно наклоняющаяся у его стола, решись он ответить — не выдержит и йоты тёмной силы, бегущей по венам. Сломается. С Гермионой ему удалось уравновесить чашу весов. И то — не без малой крови. Миона. Его Миона. Он правда любил её. Лишь они двое знают, какой тяжёлый путь пришлось пройти. Сколько горечи проглотить, пролить слёз. Ради комфорта Чарли. Ради тихого будничного счастья. Самое сложное заключалось в том, что работать над укреплением союза приходилось ежедневно. Сейчас Алана дико удивляло — почему она так кисло улыбается? Неужели поверила, что он способен кокетничать? Или того хуже — изменить? Разбить их маленькое счастье, предать Чарли ради короткой юбки? Нестерпимо захотелось подтрунить над ней, проучить. — Они такие странные, Ми, — он продолжал проталкивать сладость. Она печально разомкнула губы. Медленно прожевала, продолжая блуждать мыслями где-то. — У них там какие-то пари, споры, чтобы склеить меня. В принципе, это правда. Лучше она узнает напрямую, чем ей донесёт Луна или кто-то из профессоров. Алану не понравилось, что Гермиона нахмурилась пуще прежнего. Стала пасмурнее вечереющего за окном неба. — Ты расстроилась? — Алан прекратил потешаться. Но процесс был запущен. Она оцепенела, часто хлопая ресницами. Ещё секунда — и, кажется, брызнут слёзы. К горлу подступила нестерпимая горечь. Гермиона всё время проводила с Чарли, покидала покои лишь на прогулку с ним. Фактически находилась в заточении. Как же она скучала по людным шумящим коридорам, шуткам учеников, общению с коллегами! Да, Луна забегала пару раз в неделю. Но что это по сравнению жизнью, кипящей внизу, в вестибюлях, кабинетах Хогвартса! А ещё внутри клокотал страх. Что она станет для Алана непривлекательной. Если между ними и был секс, то быстрый, тот, от которого можно получить лишь разрядку. Не удовольствие. Гермиона помнила его откровения, рассказы о многочисленных девицах, оргиях. Не забыла о Лос-Анджелесе… Он любил жёстко, часто, необычно. Наверняка заглядывался на студенток, фантазировал. А что она? Вечно усталая из-за Чарли, который поднимает несколько раз ночью, требует кормить. Под глазами тяжелели синяки, на животе белели растяжки, а грудь обвисала от кормления. Её уже давно пора отбросить в утиль… — Детка, не надо думать о плохом, — Алан ласково заправил прядку за ухо. Ах да. Всё перечисленное выше — верхушка айсберга. Заточение ощущалось не только из-за маленького Чарли. Судьбой она навсегда прикована к Алану. В глубине души она ещё злилась, что он не представил ей более подробную и исчерпывающую историю семейного древа Трэверсов… Ну, что уж теперь. А ещё он чёртов эмпат. Нет, конечно, Алан не шпарил Legilimens, всякий раз, когда видел её хмурое личико. Просто его индикатор, как дым в детской Напоминалке, сигналил красным. Он чувствовал её печаль. Даже когда особенно когда клеила улыбку. И всячески старался узнать причину, исправить положение, словно причина грусти Гермионы косвенно зависела от него. — Ты самая лучшая, веришь? — шептал он, гладя указательным пальцем скулу. — Всё моё сердце… оно твоё. С глаз брызнули слёзы. Конечно, её… Они плотно связаны магическими тёмными узами! И когда ничего больше не остаётся… можно лишь смириться. — Я поцелую тебя? — спросил Алан. Прикрыв глаза, Гермиона сама наклонилась к его губам, тихо накрыла их. Простонала, когда Алан требовательно разомкнул их языком. Нежная кожа улавливала трения гладковыбритого подбородка, а взгляд — интимный полумрак покоев. Вечернюю тьму разбавляли белые язычки свечного пламени. Поцелуй был столько нежным, сколько и требовательным. Она плавилась под его губами, словно воск под трясущимся огоньком. Раз уж суждено быть с ним до самой смерти… пусть каждый миг рядом будет фантастикой. Алан обхватил её бёдра, приподнял тело, дрожащее от предвкушения, на себя. Не разрывая мягкого поцелуя, отнёс в постель. Опустил на воздушное хрустящее одеяло. Губы блуждали у шеи, путешествовали к пульсу, к ключицам. Хлопковое платье полетело на пол, обнажив её увеличившуюся грудь. Подушечки заскользили по ареолам, вставшим соскам, слегка терзая их, поочерёдно зажимая. Он горячо дышал в шею. Вбирал тонкую, как белый ситец, кожу. Алан так боялся оставить на ней следы. Но всё же жадно трясся от запретных желаний внутреннего дьявола. Тёмная ниточка, протянутая между ними, уж очень тонка. Пойти по ней — значит обязательно соскользнуть неумелым акробатом над стометровой высотой — и упасть. Лететь больно, увлекая в стремительное падение и её. Нет! Алан ослабил хватку. Пусть касания будут осторожными и боязливыми, как у пубертатного мальчишки. Лучше так, лучше робко. Чем она с печальным лицом, замазывающая синяки бадьяном. Гермиона перекатилась в сторону, распрямилась, принялась по-хозяйски расстёгивать ширинку, а затем раздевать. Она прытко обхватила эрегированный член в кулак, бесцеремонно наклонилась. Соблазнительно капая слюной, призывно посмотрела в глаза. Сегодня ты в моей власти, Алан — прочёл он в её взгляде. Он простонал, когда она взяла его в рот. Давно такого не было. Жадно Алан наблюдал, как она выгибалась, дёргала головой, заглатывая глубже. — Тщ, не спеши. — Алан приподнялся на локти. Голос выдавал предательскую дрожь. — Кусаешься… Её губы сжимались крепче. Плоть погружалась глубже. Он касался связок, стенок горла, пульсировал. Алан продолжал беспомощно стонать, как мальчишка. Покрываться крупными мурашками. Причмокивающая Гермиона не видела, как пламя свечей в комнате голубело, превращая комнату в ледяное царство. Магия сочилась из Алана. Тёмная сущность требовала выхода. И он нашёл способ превратить разрушающую энергию в красоту. Тело её ненароком повернулось ближе к нему. Звало. Требовало. Намекало. — Сядь, сядь… на меня, — шептал он словно больной, размётывающий в бреду простыни. — Я хочу отлизать тебе. Хочу тебя всю до остатка. Её бёдра быстро оказались напротив лица. Постанывая, Гермиона не останавливалась. Два движения — и трусики сползли по ноге. Алан умело раздвинул нижние губы. Но замешкал. Застыл. Часто задышал, ошпаривая лепестки. Погрузил два пальца. Поймал протяжный стон и миг растерянности. Сегодня она кончит много раз. Он уж точно позаботится об этом. Делать так, чтобы ей сносило крышу от блаженства и кайфа, — самое малое, что Алан может принести в качестве извинения. За то, что обременяет ей жизнь своим существованием. За собственнические замашки. За себя такого сложного и нескладного. Гермиона прогнулась. Послышались лёгкий треск суставов и отрывистый вздох. Подушечки пальцев рассеяно забегали по очерченным шрамам, наивно ища опору, пока он погружал в неё язык. Глубже. Глубже. Глубже. Очерчивал круг, причмокивал, облизывая клитор. Как бы безмолвно выкрикивал вопрос: ты чего остановилась-то? Губы вновь сомкнулись на головке, плавно целовали, облизывали кончиком языка. Он чувствовал её дыхание, возбуждённо бьющееся о плоть. Сейчас они едины. Сейчас они зависят друг от друга. Впрочем, всю жизнь теперь они будут зависеть друг от друга. Но ровно в этот миг зависимость сносит крышу удовольствием. Ровно в этот миг их обычно противоречивые мысли донельзя одинаковы. Хочу ещё. Хочу больше. Губы отстранились. В экстазе Гермиона выгнулась, затряслась, пробормотала нечленораздельное. Алан собрал последние силы, чтобы не кончить на её красивенькое, беспомощно корчащееся личико. Он решил дотерпеть — в голове уже разложен фееричный план, как удивить, довести до исступления. Гермиона. Герм. Ми. Он ощутил пульсации своей принцессы. Собрал их языком, словно рассыпавшуюся по столу кокосовую стружку от пудинга. Она беспощадна. Не отойдя от захлестнувшего экстаза, развернулась, по-хозяйски села на его член. «Давай так, наездница моя», — широко улыбнулся Алан, деловито закинул руки за шею, хитро прищурил глаза. Она похотливо разинула рот, тряхнула длинными волосами. Грохочущими волнами они поплыли по груди, обрамили острые соски. Кончить можно лишь от одной картинки: приоткрытый рот, захлёбывающийся в стонах, трясущиеся кончики ресниц, выгибающаяся грудь, откидывающийся назад корпус. Алан провёл указательным пальцем по ярко выступившему адамову яблоку, с нескрываемым наслаждением медленно спустился вниз — к ключицам, груди, соску. Гермиона перехватила его ладонь, судорожно покрыла отрывистыми поцелуями. Начала лизать тыльную сторону. Остервенело. Словно собака, которой кинули кость. — Ты мой. Ты только мой, — шептала она пьяно, зачарованно. — Иначе быть не может, — хищно протянул Алан. Он нежно отстранил ладонь от губ. Обхватил руками её бёдра. Движением тряхнул разгорячённое тело, прислоняя к себе. Нарастил темп. Каждый толчок словно буря, словно снежный вихрь. Крутящий. Раскручивающий. Словно карусель. Быстро, чувственно, нежно и немного нервно. Гермиона цедила воздух зубами, громко стонала, вскрикивала, не разлепляя глаз. Улыбалась. «Ну же… посмотри на меня!» Летящие мысли строем отразились в её голове. Она, услышав его без слов, распахнула затянутые туманной поволокой глаза. Не прикрыла рта. Ещё один рывок подогнал её ближе к его лицу. Едва ли ударилась о подбородок. Алан вонзился поцелуем. Не устоял перед соблазном смять ягодицу. Она ему ответила, яростно поддев язык. Ладонь Алана зарылась в пушистые непослушные волосы, кажущиеся мягче любой зачарованной перины. То ли гладил, то ли искал что-то в стихийной копне, то ли приминал их к её шее. Задыхаясь, Гермиона разорвала поцелуй. Одновременно Алан замер в ней. Она уловила блеск в бездонной голубизне. Горькую улыбку, разрывающую губы. Как терпкое вино, одновременно блуждающее на кончике языка и тут же всасывающееся в кровь. Боль и экстаз. С Аланом эти понятия стали взаимосвязанными, вытекающими друг из друга. — Милая, Ми, если умереть, то задохнувшись запахом твоих волос, запахом тебя. Интонации слов бились коркой льда под подошвой. Она восприняла его фразу как сюрреалистичный бред, зная, Алан иногда сам не понимает, что говорит. Гермиона звонко засмеялась. Пусть несёт околесицу сколько смуте в его душе угодно. А она и дальше будет смеяться в ответ, умаляя жёсткую подоплёку трэверсовских слов. То было затишье. Алан сжал её бёдра крепче, слегка приподнял таз. Захлёбывающийся смех превратился в визг. Гермиона прогнулась, опираясь на сжатые кулаки, мягко размяла шею. Его словно шибануло электричеством — так уж похожа на танцовщицу, упавшую на паркет. Она насаживалась яростно, дико. Алан сжал простынь в кулаке. Подумал о шипах, прорастающих под кожей. Но их иглоукалывающая боль приносила наслаждение. Начал думать о чём-то другом. Лишь бы не взорваться в ней сейчас. Тем временем Гермиона неумолимо приближалась к финишу. Смотря на его сжимающиеся губы, водя по коже, рассечённой шрамами и чернилами, она почему-то представила Алана незнакомцем. Словно они пересеклись где-то в Элэе или в магловском Лондоне. Тут же рухнули в кровать первого попавшегося отеля. И каждое его движение словно в первый, словно в последний раз. Аааааааа. Её потная грудь тряслась. Волосы липли к влажным соскам. Пока она кончала, Алан перехватил её и повалил на бок. Их бёдра всё ещё оставались скрещенными. Спокойное море вглядывалось в мятежный осенний лес, сражённый холодными ветрами. Казалось, её облепили со всех сторон бабочки. С крыльями, сотканными из голубого бархата. Они трепыхали ими, лаская кожу. Алан, не расцепляя взгляда, водил по прядкам её волос. По лентам, ползущим от уха до груди. И только в тот миг она заметила, что тело его сияет в голубом пламени волшебных свечей. Кто он, драккл раздери? Мрачный принц в сказочном обличии? Потом до неё дошло. Та раздирающая нежность во взгляде. Сжатые губы. Трясущийся кадык. Словно он вот-вот всхлипнет от всепоглощающей к ней любви. Он всего лишь Алан. Всего лишь её муж. Самый близкий на свете человек после Чарли. — Я люблю тебя, милая, — он прикрыл дрожащие ресницы. — Я люблю тебя, Алан, — она нащупала его подбородок, погладила. Он отвёл ладонь от её тела. Перебрал пальцами. Гермиона охнула. Комнату заволокло темнотой. Голубое пламя свечей сменилось чёрным бархатом. Врассыпную по комнате, словно светлячки, прыгнули мерцающие огоньки. Над, под, слева, справа. Всюду расстилалось звёздное небо. — Сегодня мы кончим не так, как обычно, — мурашки облепили шею. Гермиона прикрыла глаза, чувствуя, как их сцеплённые тела левитируют вверх. — Снова колдуешь, — шепнула она, намекая: нельзя пользоваться этой магией так часто. Последствия не заставят себя ждать. — Не бойся, это всего лишь иллюзия. Нежный, почти отеческий поцелуй в висок. Она вжалась в широкие плечи. Почувствовала за собой холодный камень, скривила губы. Он почувствовал её недоумение; и тут же от его кожи она ощутила горячительное тепло. Разлепила глаза, увидела целую Вселенную, кружащую, грохочущую в пространстве. Бесконечные звёздные дали. Кажется, ещё чуть-чуть, и перед ней раскроется парад планет. Зафиксировала колени на его бёдрах. Ощутила толчок. Хоть её и окутывало согревающее — сама себе она казалась льдом. Алан же — огнём. Беспощадным и в то же время наполняющим. Тем, что даёт жизнь. Опираясь на уголок между стеной и потолком, они сливались. Словно огонь и лёд, уродство и красота. А вокруг них — пестрящая сказкой иллюзия. Руки его блуждали по залитому синим силуэту. Ключицам, груди, рёбрам. По телу её танцевало сочно-яркое отражение звёзд. Хотелось касаться губами этих точек, пить их, словно влагу. Отражения светил совпали с очертаниями сосков. Алан опустился к груди, вобрал податливую кожу, уловил страстный стон. Время прекратило бег. Поцелуи его отражались чёрной туманностью, крутящейся пылью облаков, растекающихся по солнечному сплетению. Вдруг поющий пьяный шёпот напевно заскользил по её шее. — Люблю тебя, Миона. Ты… и Чарли… вы у меня одни на свете. Я сделаю всё, чтобы не разочаровать вас. Вопреки всем противоречиям, Гермиона верила: слова его правдивы, подкрепляются действиями. Как же тяжело её Алану бороться со своими демонами! Но она будет рядом до самого конца. Она спасёт, поможет, вытащит. Ведь он, Алан, такой любимый и близкий. Пусть противоречивый и жёсткий. Но она так любит его червоточины. Искусственные звёзды мерцали как настоящие. Иммерсия в сочетании с его движениями сводила с ума. Голову сносило и от мысли, что Гермиона навсегда завладела сердцем мрачного принца с бездонными глазами. Она стонала под прижатым к нею сильным телом и мысленно умоляла Вселенную: лишь бы это их «навсегда» растянулось надолго. Не на какой-то десяток беглых лет. — Моё сердце всегда будет твоим, — всхлипнул он. Как и её сердце принадлежит ему. Он уничтожил перед ней право выбора. Но дал ей другую возможность: быть самой любимой женщиной на Земле и не сомневаться в этом ни минуты. Он дал ей семя, и в животе раскручивающейся воронкой зацвели лепестки. Его сила помогла третий раз за вечер ощутить неземное. Гермиона обмякла, застыла фарфоровой статуей в объятьях, прилипла. По кипящей крови, стонущим жилам разливалось невыразимое словами удовольствие. Стук сердца тревожно рос в ушах. Алан покрывал поцелуями запотевшую скулу. Влага текла по бёдрам. Она зарделась, ей даже стало стыдно за такую реакцию организма. — Просто закрой глаза и не заморачивайся, — шептал Алан, укачивая её на руках. Словно ангел, он спустил её с небес на землю. Тёмный серафим, в объятиях которого тело рушится приятной истомой, ниспадает в чертоги. Гермиона закрыла глаза и, почувствовав на себе тепло мягкого одеяла, тут же уснула.

***

Мягкий свет жёлтых ламп освещал покои. За окном стояла кромешная темень, крупными хлопьями валил снег. С неохотой Гермиона разлепила глаза. Чарли сидел на полу в голубом кигуруми Стича. Кругом разбросаны цветные кубики. Алан в тёмно-синей майке и джинсах опустился на колени рядом с сыном. Она обратила внимание на каштановые волосы Алана, сползающие на лоб. И вдруг — на обнажённые лодыжки и голые ступни. В воздухе, подсвечивающиеся голубым лазером, кружили бабочки и жучки. Затем их сменили миленькие животные. А вскоре — девять выстроившихся в ряд планет. Чарли заворожённо следил за картинками. Почему-то Гермиона вспомнила себя ребёнком у экрана телевизора. Следящую за голубыми сменяющими друг друга кадрами. Она левитировала к себе голубую хлопковую рубашку. Тихонько облачилась в неё, встала. Прикрывшая наготу, направилась в их сторону. Они не обратили внимания. Алан всё так же заворожённо колдовал, Чарли следил. Гермиона склонилась рядом с сыном, но тот и глазом не повёл. — А чья это красивая мама пришла? — сощурился Алан, не переставая колдовать. Чарли залился смехом. И вдруг показал пальцем на окно. Да, он лишь сейчас заметил снег. Алан тут же поднял сына на руки. Трое оказались у окна. За стеклом совсем заиндевело. Рядом с ветками плетистых роз кристалликами ползли синие морозные узоры. Чарли поначалу тянул ладонь к холодному окну, кричал «сег, сег, сег», а потом устало одёрнул ручку, уткнулся носом в шею Алана, засопел. Гермиона следила за танцующими хлопьями. Перед глазами встало Рождество 1998 года. Их танец на Святочном балу, танец в покоях. Джазовая музыка, огоньки. Оба лежали в кровати в джинсах и свитерах. Алан, крепко обнимающий её, боялся напугать, сделать лишнее движение, которое можно трактовать неверно. — Давай на Рождество поедем к твоим родителям. Она оторопела. Смущённо свела брови. Ей не показалось? Обернулась к нему. Увидела, как на его шее спит мирно посапывающий Чарли, зажав кулачок у рта. — Я думаю, они очень хотят познакомиться с ним, — продолжил Алан. — Да и вообще Чарльз — ключик к их сердцу. Уже прошло три года после их неудачного обеда в Лондоне. Когда родители дали явно понять — выбор Гермионы они не одобряют. Алан, конечно, неимоверно хитёр. Хотя есть здесь толика правды: родители оттают, познакомившись с внуком. Гермиона тепло улыбнулась: — Конечно, нужно попробовать хоть что-то… От окна они переместились к детской кроватке. Алан дрожащими руками уложил Чарли. Тот лишь посопел, завертел головкой. Но глаз не разлепил. Гермиона облегчённо выдохнула про себя. Вдруг она обвила руки, прижалась к его груди, потёрлась стучащим сердцем. — Я так рада, Алан, что ты хочешь наладить отношения с ними, — быстро произнесла Гермиона на выдохе. Он плавно погладил её по голове, поцеловал в макушку. — Я хочу, чтобы у Чарли была семья. Пусть маленькая, но любящая. Не тот ужас, что был у меня.

***

Крик Чарли разбудил её посреди ночи. Алан цокнул, но вида не подал. Лишь укутался в одеяло с головой. Ничего не поделаешь. Придётся идти. — Тихо, малыш, — она пыталась сохранять спокойствие через плохо скрываемое рвущееся раздражение. Наверное, прошла целая вечность, пока она укачивала ревущего Чарли на руках. Но он не желал замолкать. Не помогла и бутылочка молока. Причину такого вопиющего поведения Гермиона понимала прекрасно. И мысленно цокала, закатывала глаза. Сколько можно быть таким наглым и до скольких лет это продлится? Может, сама виновата, что настолько избаловала? Пришлось сесть с ним на краешек кровати, прижать красненькое личико к обнажённой груди. Нащупав сосок, он успокоился. Только тогда Гермиона вздохнула облегчённо. Как только малыш насытился, Гермиона направилась к кроватке, чтобы, наконец, уложить его. Чарли, почувствовав это, взвыл. — Ну и капризуля же ты! — раздражённо выругалась она, прижав мальчика к себе. Ещё одну ночь Чарли проведёт в постели родителей. Сладко уснёт между ними. Будет ластиться то к ней, то к нему. Сейчас он вжался в неё, требовательно сжимая ночную рубашку. Гермиона уже сомкнула глаза, как Чарли принялся дёргать браслет. «О нет, только не это!» Маленькому Чарли Трэверсу нравилась эта игрушка — браслетик из белого золота, который невозможно стянуть с маминого запястья. Можно вечно водить дугу туда-сюда. Чем он снова занимался сейчас. Она зажмурилась. Мучительно подумала: «Чарли, милый, надеюсь, ты никогда не спросишь, что это за браслет! Я не смогу тебе соврать!» В разуме предстал его образ. Как бы Гермиона хотела, чтобы лицо Драко было размытой, расплывающейся линялой картинкой. Но благородный светлый облик играл в памяти солнечными красками. Мысли о Драко всегда отдавали ноющей тупой болью в области сердца. Так думают о далёких детских мечтах и несбывшихся надеждах. Не проходило и дня, чтобы Гермиона не оглядывалась в прошлое. И думала: а могло ли быть всё иначе? Останься она с Драко, не напиши то роковое письмо — как бы у них сложилось? Бесконечная игра в «а если бы» била её сердце в хрусталь. Она сморгнула слёзы. Вспомнила заголовок последнего «Пророка»: «У Малфоев родилась дочь». На колдографии доктор Святого Мунго выглядел счастливым, как и его жена — Астория Малфой. В руках он держал белый конвертик с шевелящимся младенцем. На левом запястье сверкнул браслет. Точь-в-точь такой же, как и у неё.