Пока смерть не разлучит нас

29 октября 1999

— Я пойду, Гермиона. — Прежде чем уйти, он обратил на неё взгляд любящих глаз. — Отпусти меня, пожалуйста, дай побыть одному. Она, нехотя разорвав объятия, кивнула. Не оглядываясь, Алан направился к расколоченной двери, оставляя грязные отпечатки обуви на кафеле. Гермиона сжала волосы, которые под струями воды стали похожими на мочалку. Замерев, она тоскливо проводила его силуэт. Вдруг сердце её сжалось в комок, отдавая неприятной сковывающей болью. «Нет, так быть не должно. Не должно!» — твердил воспалённый разум. В беспамятстве она протянула руку, словно этот умоляющий жест мог остановить Алана. — Останься! — слабый отклик сорвался с губ. Он замер в проёме. Почти ушёл. Занёс ногу над порогом спальни. Но, остановившись, тяжело задышал — она заметила это по вздымающимся плечам. Словно хотел взреветь раненым зверем, но держал себя в руках. Нечеловеческое желание поговорить и докопаться до истины вспыхнуло в ней. Гермиона перепрыгнула через бортик ванной, едва не поскользнувшись о влажные пятна на кафеле. — Поговорим, давай просто поговорим, — надрывно пролепетала она, словно заклинала. И, кажется, он услышал её. Наконец, Гермиона поравнялась с Аланом. Оба безмолвно прошли в покои, опустились на стоящие друг напротив друга диванчики. Непроизвольно Гермиона вжала шею, обвила себя руками — трясло от мокрой одежды, облепившей кожу. Алан, уклончиво пряча взгляд в уголках кофейного столика, переплёл пальцы, задумчиво поднёс их к кончику носа. — Говори, — отрешённо бросил он. Словно мысли его витали в параллельной вселенной. — Что происходит между нами? — надрывно начала она, не сдерживая слёз. — Почему мы вообще не слышим друг друга? Нет. Вернее, ты меня не слышишь! Он оторвал руку от лица, жестом левитируя на столик бутылку огневиски. Однако откупорить её не спешил — продолжал слушать сетования Гермионы, кивая невпопад. — Посмотри на меня! — взревела она, надорвав блузку на горле. Вытянула шею, демонстрируя лиловую дорожку синяков. — Это всё ты делаешь, Алан! Это ты делаешь со мной! Я просила остановиться, но ты… — А ты лжёшь… — спокойно сказал он. Злой взгляд полоснул по её лицу, словно лезвие. — Я? — обмерла Гермиона, теребя в кулаке белую надорванную ткань. Уголок его губ пополз вверх и замер, образуя ядовитую улыбку. — Расскажи-ка, как ты ходила за книжками в Косой переулок… Взгляд демона вперился в неё: злой, удушливый, заволакивающий в капкан. Она вдруг почувствовала дрожащие от растерянности губы, воздух, спёршийся в лёгких. Гермиона хотела бы возразить, но слова буквально застряли: от затора в груди можно было задохнуться. Она тщетно хватала воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба. Алан никак не отреагировал на её растерянность. Лишь откупорил бутылку и, жмурясь, начал хлестать виски из горла. Сделав несколько крупных глотков, он нехотя оторвался, обтёр рот манжетой, облизал губы. — Я чувствую ложь, — видимо, выпитый огневиски придал ему смелости. — Empathie, слышала, детка? Наверняка в своих книжках что-нибудь читала про врождённую способность чувствовать настроения? Сгорбившись, он поднялся с софы, подошёл к ней. Гермиона было хотела затрястись, расплакаться, явив ему беспомощность. Алан же спокойно сел рядом, запустил руку в мокрые спутанные волосы в попытке разрядить всклоченные пряди. — Я прекрасно чувствую, как мерзок тебе. Каждая твоя мысль как на ладони. — Она всё же всплакнула. Алан продолжил ковыряться пальцами в вороньем гнезде. Стоило отдать должное — действовал он аккуратно, намеренно обходя спутанные колтуны. — Знаешь… думаю, что даже дар эмпатии не нужен — иногда у тебя на лице написано, как ты меня ненавидишь. — Давай… — Гермиона всхлипывала, ловя воздух грудью, — давай… разведёмся. Тишина. А после — пронзительный смех, отскакивающий от стен. Алан левитировал сигарету из смятой пачки, валяющейся на столе, и невербально затянулся. Едкий дым скользнул в лёгкие — Гермиона тут же поперхнулась им, зажала рот. Кажется, ещё чуть-чуть, и её вывернет. — Пора бы приоткрыть завесу тайны, моя грязная принцесса, — он ехидно посмотрел ей в лицо, выдохнул струю сигаретного дыма. — Приготовься, любимая, к разочарованиям. Пока он беззвучно смеялся, Гермиона сосредоточилась на одном: чтобы содержание желудка не оказалось на полу. — Когда я женился на тебе, вернее… — гортанный приступ смеха, хохот безумца, — делал предложение, идиот несчастный… Мне в голову не могло прийти, что ты, блядь, готова при любом удобном моменте раздвинуть ноги перед этим ублюдком. Ты любила меня. Я чувствовал. Ты была моей, ты принадлежала мне! — Он отрывисто выдохнул дым стройной полоской, продолжил: — Конечно, я не рассказал тебе о родовом проклятии! Ну, а когда? После помолвки? После церкви? В Элэе? Я же тоже любил тебя, дурак. Мне хотелось целовать тебя днём и ночью с головы до ног. Но ты… с каждым днём становилась дальше, дальше, дальше… Мы уже потеряли друг друга, но, Миона, не быть разводу… Она всё ещё сжимала ладонь у кривящегося рта и, казалось, пропустила его откровения мимо ушей. Алан докурил. Приблизился к ней вплотную; в лицо пахнуло перегаром. Стало уж совсем тошно. Она не сдержала приступ рвоты. Трэверс ритмично застучал языком по зубам, насмехаясь над ней. А потом добавил: — Как интересно, Миона! Не успела она отдышаться после столь красноречивой реакции организма, как в запачканную ладонь левитировал магловский тест на беременность. — Делай! Могла бы она подумать, что через десять минут, зажимая в руке полоску, будет сползать по дверному косяку с мокрыми от слёз щеками? — Две полоски, — потерянный взгляд, уставленный то ли в него, то ли мимо; поникший бесцветный голос, срывающийся на шёпот. — Б-беременна. Он замер. Глаза его странно сверкнули. Рад? Но почему тогда поджал скулы, обхватил себя руками? — Я уйду. С ним или без него. Мы разведёмся, — сказала она как отрезала. Беспомощно, но уверенно — тоном, не терпящим никаких аргументов. Алан поднялся с дивана, пружинистой походкой направился к ней. Наклонился, смерил усталым безнадёжным взглядом. Словно думал: подать руку или нет — не возьмёт же ведь. — Ты слышала, что я говорил тебе пятнадцать минут назад? — он прочистил горло, несмело протягивая ладонь. Фокус бегал туда-сюда: с жилистой руки на озадаченное лицо. Ей было слишком плохо, чтобы продолжать диалог. Но в каждом движении Гермиона чуяла настойчивость, его желание вести беседу, поставить точки над «i». Как же! Она сама разбудила в нём зверя! Гермиона встала на трясущиеся ноги, обхватила рукой его локоть. И тут её стрелой пронзило. Кажется, Алан говорил что-то о родовом проклятии? — Я проклята, — констатировала она разбитым голосом, понимая — не улавливает фатальность сказанного. — Да. Если ты уйдёшь от меня, то наложишь на себя руки, — его спокойствием можно было резать надвое. Гермиона сжала кулаки и забарабанила ими в его грудь. Алан никак не реагировал — стойко принимал удары, следя за пружинистыми движениями. Понимая, что колотить его — всё равно что бороться с ветряной мельницей, протяжно всхлипнула и разрыдалась. — Ты… испортил мне всю жизнь, тварь! Как же я ненавижу тебя! Ненавижу тот день… когда… мы встретились! Будь этот день проклят, — она продолжала то бить, то толкать его в размашистую грудь, — будь ты проклят, скотина! — На мне и так слишком много проклятий. — Лишь корпус его шевелился, ловя её удары. — Куда уж больше… Наконец, она застыла с занесёнными сжатыми кулаками, а потом беспомощной куклой рухнула на колени. — Я ненавижу тебя. Ты в сотни раз хуже Пожирателей! Сивый… по сравнению с тобой — тихий домовик. Ты даже хуже, чем Волдеморт… Треск. Разошлось дерево, из которого был сделан туалетный столик. Резкий шорох и удар. С книжной полки полетели фолианты. Пламя горящих свечей заплясало. Через несколько секунд казалось, что по комнате прошёл невидимый ураган, сметая каждую деталь на пути. Вот — вдребезги разбилась бутылка огневиски, покатившаяся со стола. Зазвенело стекло фоторамок. Не успело пройти и десяти секунд, как хаотично закружились предметы: фолианты, вазы, мраморные часы, статуэтки, цветочные горшки, стулья. Вздулись увесистые портьеры, из стороны в сторону трепало ткань балдахина. Треснула гардина, рухнула. Шквалистые потоки воздуха подняли прядки Алана. Он вытянул ладони в сторону, словно зажимал в руках невидимые сферы. Лицо трескалось от злости. Гермиона в испуге попятилась к стене, закрылась скрещенными руками. — Не говори, слышишь, никогда, что я хуже псов! — процедил он сквозь зубы. В висок её ударился уголок фолианта. Согнутые руки рухнули ничком. Тупая боль пронзила лоб. Ойкнув, она встретилась со взволнованным взглядом Алана. Все предметы, кружащие в комнате, застыли в воздухе, а через секунду — синхронно рухнули на пол. Она принялась отгораживаться от него затёкшими ладонями, прижимая пальцы ко лбу. — Убери руки, — сказал он с невиданным для вопиющей ситуации спокойствием. Алан силой разжал пальцы, повернул к себе левую часть её лица. Она снова дрожала и плакала, жалея, что позволяла этому монстру касаться себя. Губы его жадно задышали, приближаясь к ушибу; прерывистое дыхание обожгло скулу, подушечки пальцев прошлись по ранке. Защипало. Не успела Гермиона и глазом моргнуть, как почувствовала лёгкое жжение. Рана затягивалась. — К-к-то ты? — на придыхании, захлёбываясь слезами страха, вытянула она. — Ты — м-м-о-н-стр! Голова её нестерпимо кружилась — Алан ощущал это благодаря эмпатии. Он взял её на руки, осторожно ступая, обошёл расколоченные в щепки предметы. Одеяло невербально отодвинулось, Трэверс уложил Гермиону на постель. В руке его тут же оказался флакон с прозрачной жидкостью. — Поспи. Завтра наш разговор продолжится. На него тебе нужны силы. — Он вобрал воздуха в грудь. — Нужно понять, как жить дальше при новых обстоятельствах, — на фразе о «новых обстоятельствах» взгляд упал на её бесформенный живот. Пока Гермиона глотала зелье, Алан снял с неё туфли, расстёгнул юбку и стянул её с бёдер. В руки к ней левитировала ночная рубашка. В тот момент в голове встал вопрос, давно крутящийся на подкорке: а что это Алан так легко пользуется невербальными? Пальцы его дёрнули за резинку чулка, Гермиона махнула ладонью. — Сама. Он скосил глаза в пол, словно ни разу не видел её переодевающейся или обнажённой. Гермиона, облачившаяся в кружевную рубашку, стала похожей на викторианское привидение. Он, проведя странную аналогию в голове, хихикнул. Она смерила Алана тяжёлым взглядом. Подождав, пока уляжется, он заботливо укрыл её одеялом и сказал как бы невзначай: — Я тут всё уберу. Спокойной.

***

30 октября 1999

Лилово-розовое солнце врывалось в покои. Полоски света танцевали по её лицу, подсвечивая белоснежное одеяло, лёгкие кружева ночной рубашки. Размыкая глаза, Гермиона думала — слишком приятное небо для поздней осени. Покои закумарены сизым дымом; глаз различал кружащие серые клубы в воздухе. Она нашла его в кресле. На первый взгляд казалось, что Алан спал. Но он резко дёрнул головой. Поменяв угол зрения, Гермиона обнаружила в его руках истлевшую сигарету и зло поморщилась. Сползая вниз в кресло, Алан закурил новую. Мраморная пепельница полнилась окурками. Гермиона медленно поднялась с кровати, нехотя подошла к софе, памятуя: разговор между ними ещё не закончен. Он, заметив её присутствие, потушил недокуренную сигарету, призвал воронку, засасывающую дым и уничтожающую кладбище окурков. Всё проделал палочкой. Вероятно, слишком измучился для невербальной. Она оглянулась по сторонам, заметив в покоях идеальный порядок. Каждый фолиант стоял на положенном, отведённом на полке месте. Словно вчерашнего погрома и вовсе не было. — Ты спал? — отрешённо спросила Гермиона, опускаясь на софу. Алан вжался пальцами в бархатный подлокотник. Мотнул головой. Она заметила, что руки его уж слишком трясутся, да и сам он взвинченный. — Всю ночь думал. Гермиона устало прикрыла глаза. — Что уж волноваться теперь, — цокнул Алан, и она поняла — следующие слова он обращал самому себе. — Что сделано, то сделано. Стоило раньше переживать о последствиях. Между ними легла немая, тягучая, липкая и неприятная, как сгоревшая карамель, пауза. И Гермиона пыталась найти в себе силы, чтобы разорвать её. Она и вправду не чувствовала в себе желания даже шевелить языком. Нестерпимо хотелось уснуть. И проснуться в какой-нибудь другой жизни. Где нет его, к примеру. — Ты говорил вчера о том, что на тебе много проклятий… — На тебе ни одно из них не отразится, кроме того, что я сообщил. Но есть самое неприятное. — Он громко и протяжно выдохнул, словно не хотел говорить. А затем затараторил. Будто под пыткой. — Я думаю, это оно так влияет на меня. Делает безжалостным к тебе. — Ни один мужчина в моей жизни не оправдывал свой гадский характер проклятиями… Он не к месту усмехнулся. Выпрямившись в кресле, начал подтрунивать над ней: — Не думаю, что кто-то из твоих мужчин, — Алан выделил последние слова слишком едко, — проводил ритуал крови, чтобы сознательно носить всю жизнь проклятие Мерлина. Слова его казались неразберихой, потоком слившейся информации. Гермиона призадумалась, морща лоб. Вскоре до неё дошло — и молчать она уже не могла. — Проклятие Мерлина?! Это ты мне для этого подсунул книжку со сказками? — горько усмехаясь, смерила его недобрым, недоверчивым взглядом. Он стыдливо кивнул, пряча глаза в пол. — Я понял за эти месяцы несколько вещей. Вопиющих вещей… Чем больше я пользуюсь проклятой магией… чем больше применяю её в бою, чтобы поранить противника… тем больше, — голос упал, кадык встрепенулся, — тем больше мне хочется сорваться на тебе. Помнишь, я говорил, что считаю повышение в аврорате ошибкой? — Помню, — она ответила безжалостно и грубо. — Так зачем ты согласился на него? — Домик. — По лицу скользнула полуулыбка. — Уже продал часы, купил для нас домик на Лофотенских островах. Хотелось его обставить хорошенько. Для тебя, меня и малыша. Думал, выдержу кровь, казни, убийства оборотней… Но с каждым днём… всё хуже и хуже, хуже и хуже. Будто я снова в родном мэноре. Маленький, запертый. Губы её сжались в полоску. Она переплела пальцы, поднесла их ко рту, задумчиво уставилась в цельные горшки цветущих лимонов. Значит, жестокость Алана обусловлена тёмной магией? — Для чего тебе нужен был ритуал? Зачем ты связался с такой мощной магией? — бесцветно выдала она, обнажая в тоне полное отсутствие поддержки. Исключительно стремление разобраться. — Как-то я говорил тебе, что детство с псами было не самым радужным и милым? Вроде как в прошлое Рождество? — Да. Без подробностей, — подчеркнула она. — О, милая, да тебе с таким тоном только допросы в Визенгамоте вести. Была бы самой железной леди из присяжных, — хохотнул Алан. И тут же вернул серьёзное лицо. — Ладно. Расскажу. Когда мне было лет пять-шесть, мать решила сбежать от отца, невыносимого тирана. Она взяла меня с собой, не смогла оставить в мэноре. И мы вроде как оторвались. А потом, на следующий день, я нашёл её в петле… — Зачем ты всё это мне рассказываешь? Эти ужасы… — Гермиона обхватила живот. То ли и правда тряслась от отвращения, то ли инстинктивно хотела оградить его от услышанных ужасов. — А чтобы у тебя вопросов не было… — он прокашлялся, уставил взгляд в панорамное окно, на заплывшие розовыми зефирными облаками шпили. — В общем, каждый день — ад. Надеялся, в Хогвартсе будет лучше. Как бы не так! Жизнь мёдом с местными хулиганами не казалась… И каждые каникулы дома — сплошь вербовка, науськивание. «Чистота крови превыше всего!» Сопротивлялся как мог. Метку не принимал до последнего… Про руку не буду рассказывать беременным и впечатлительным. — Я не впечатлительная, — рявкнула Гермиона, а в сплетении отчего-то защекотало. Неужели неуместная шутка показалась ей смешной? — И я догадалась, что было с твоей рукой. — Может, тогда ты рискнёшь догадаться, почему я обратился к ритуалу? Я не хотел жить, пока были живы они… и плевать, что они — в Азкабане, а я — в Штатах. Мне было двадцать. Я знал, что Лорд не исчез. Такие змеи будут кусаться, после того как им отрубят голову. Я хотел, чтобы они все сдохли… все сраные псы… — под конец Алан уже перешёл на крик. — И за это желание тебя ждала расплата! — Гермиона побледнела от полного осознания, за кого она вышла по глупости замуж. — Как ты не мог подумать об этом, двадцатилетний идиот? — А я готов был платить эту цену! Она посмотрела на него — невероятно красивого мужчину с искорёженными от злости чертами лица. Или… не в злости было дело? Казалось, морщинки у глаз стали глубже, в волосах цвета жухлой осенней листвы проклёвывалась седина. Гермиона моргнула. Седина ползла, словно изморозь. Она охнула. И не смогла сдержать язык за зубами: — Что у тебя с волосами? Что с лицом? Усмешка, полная горечи и печали, прокатилась эхом по высоким потолкам. На белых сводах с лепниной брезжило невероятной красоты розовое рассветное солнце. А лицо Алана серело, огрублялось морщинами, старело. Кажется, медленно и незначительно, но старело. — «…Всё же дар скрывай. Его от прозорливых глаз таи, по надобности доставай. Иначе столпы всей земли сомкнутся, как вороний грай». Стишок помнишь? Моё сочинение… — Ты… — Да, для тех, кто рассказывает о проклятом ритуале, срок оставшейся жизни делится надвое. — Алан поднялся с кресла. — Впрочем, ты же будешь рада, если я скоро умру — станешь свободной… — Задумчиво постучал пальцами по обивке кресла, затем встал. — Я пойду в душ… Надо привести себя в порядок, потом обрадовать Фалариса, что я ухожу. А потом — на пары к любимому Слизерину. Пропускать нельзя — Хогвартс будет нашим домом и источником дохода долгие годы. «Как классно ты всё решил!» — Гермионе было хотелось расхохотаться от складности его плана, в котором её личные интересы вовсе не учитывались. Не успела она понять, что осталась одна, как услышала глухое, доносящееся через дверь журчание. Расслабленно откинувшись на подушки, уставила взгляд на брезжащий солнечными лучами потолок. Ничего не попишешь. Как бы она его ни ненавидела — им придётся жить вместе. Стоило признать: союз их будет существовать не на любви, а на договорённостях и компромиссах. Каждый будет выполнять свою задачу. Она — носить ребёнка. Алан — не слетать с катушек. Интересно, теперь ему придётся отказаться от магии вовсе? А сможет ли он так? Как вообще понять, в какой момент он пользуется тёмными силами, а в какой — светлыми? Волшебнику необходимо много мастерства, чтобы спокойно пользоваться невербальными, как Алан, швыряющийся ими туда-сюда. Стук в дверь. — Миссис, я принёс вам и мистеру Трэверсу завтрак, — раздался приглушённый голос домовика. — Вы не спустились… Гермиона судорожно оглянула комнату в поисках халата. Найдя его на краю постели, накинула на ходу и поспешила к двери. — Заносите! Призвав палочку, Гермиона левитировала завтрак на стол. Поблагодарив домовика и отпустив его, задержала взгляд на панорамном окне. За столом у окна они часто ужинали, обращая через стёкла взгляд на Чёрное озеро, Запретный лес и простилающиеся пики гор с кручёными облаками. Всякий раз, когда Гермиона смотрела в широкие дали, ей становилось… спокойнее на душе, как бы сильно она ни ругалась с Аланом. Открывающийся пейзаж напоминал ей о широте, благоденствии места, которое она считала своим домом. А розы… Их огромные бутоны цвели, с каждым днём наливались, словно впитывали в себя солнечные лучи; по покоям полз медовый бархатный аромат. Не раз она задавалась вопросом, что же даёт жизнь этим цветам, откуда они черпают магию? И сейчас розовые бутоны нежились в лучах холодного осеннего солнца, едва ли не сверкая очерченными гранями сердцевин. Алан не возвращался. Завтрак стыл. «Что же это такое?» — у неё уже урчал желудок, когда она толкала незапертую дверь. — Ты скоро, всё уж остыл… Она застыла, её взгляду открылось весьма необычное зрелище. Хотя в подобной ситуации, когда жена кричит о том, что брак с тобой испортил всю жизнь, наверное, это нормально. Алан, подставив лицо проточным струям воды, ласкал себя. Вероятно, из-за журчания он не услышал ни скрип двери, ни её тихий оклик. Взглядом не повёл, продолжал увлечённо снимать стресс. Наверное, ей стоило бы уйти. Но она застыла словно заворожённая, любуясь кубиками пресса, блестящими на точёных линиях тела каплями, движениями согнутой ладони. Алан облизал губы, продолжив отрывисто стонать. Жар обдал её щёки, она провела языком по уже пересохшим губам. В ней пробуждались ощущения необъяснимого происхождения. Впрочем, она всегда чувствовала себя рядом с Аланом дикой, вечно необузданной. Может, причиной этому являлась его сила? Важно ли это сейчас? Между ног застрекотало; она держала себя в руках, вжимаясь пальцами в дерево дверного косяка. Как вдруг… Он прошептал её имя. — Открой ротик, Ми… — простонал Алан сквозь зубы, сжал плоть. Гермиона поняла, что её накрывает, держаться она не может. Гормоны? Инстинкты? Магия? Похоть? Что заставляло её скидывать одежду на кафель, обнажённой идти к нему? Заниматься любовью с человеком, обрёкшим на страдания? Внезапное касание ударило Алана электричеством. Он дёрнулся, следя голубыми глазами за её бегущими по торсу пальчиками. Подушечки собирали влагу, разбивали капли. Трэверс обхватил её локоть, аккуратно притянул, увлекая в ванную. — К чему фантазировать, если можешь получить это, — искры откровенной издевательской насмешки заплясали в её глазах. Секса у них не было уже пару недель. Притягательная улыбка на его согнутых губах. Жадный выдох. Он развернул её спиной к себе, притянул рывком. От неожиданности Гермиона охнула, выгибаясь грудью под ласкающими сплетёнными руками. Словно объятия эти были клеткой. Дыхание его прокатилось у уха, вперилось в шею, порождая волну мурашек. Алан зашептал: — Быстро ты остыла, миссис Трэверс, — пальцы накрыли её лобок, медленно погладили. Нарочно. — Я зла на тебя, — простонала она нетерпеливо. Отрывистая усмешка. Издевательская. Она почувствовала её кожей. — Ты — сплошные противоречия, Ми. Будто соткана из них, — палец настойчиво сполз. Она раскрыла губы, подставив лицо прохладному душу. — Внутри всё в тебе ненавидит меня, а снаружи… — он вошёл в неё пальцем, — снаружи ты очень мокрая для девушки, которая только вошла в душ. — Давай трахнемся, Алан! — взмолилась она, чувствуя, как он становится навязчивее. Он увлёк её за собой. Гермиона опустилась в пустую ванную, хватилась скользких холодных бортиков. Алан опалил частым дыханием выпирающие лопатки, вытянул ноги, устроил её на бёдрах. — Приподнимись. Она послушалась. И в требовательном ледяном голосе ей почудились ласковые нотки. Когда Гермиона почувствовала его в себе, максимально прогнулась, застонала сквозь сомкнутые губы. Алан не собирался дарить ей нежность, быть медленным или аккуратным. Он обхватил талию, помогая приподняться. Гермиона распахнула рот, захлёбываясь в собственных стонах. Он вдалбливался в неё бешено, бесцеремонно, рвано. — Вот так, Ми! Хорошая девочка! — он стонал в унисон её дрожащему голосу. — Правда… под этим углом… круче? Гермиона судорожно кивнула, пытаясь двигать бёдрами в весьма ограниченном пространстве. — Я думала… мы попробовали всё… — прыснула она, ловя лицом душевые струи. Словно стояла под дождём. — Есть… — прошептал Алан сквозь стоны, — очень много того, что мы не пробовали. Не бойся: до конца моей жизни успеем. Горько и больно. Паника прилила холодной волной к лицу. Она вдруг ощутила себя маленькой бабочкой со сломанными крыльями, рухнувшей на асфальт. Почему? Ну почему всё сложилось так сложно, странно и необъяснимо? «Впрочем, ты же будешь рада, если я скоро умру — станешь свободной…» «Я не буду рада, нет, не буду, Алан!» Не успев отогнать печальные мысли, Гермиона уловила сдавленный полукрик. — Детка, сегодня я быстро! Тело её трепетало. Наслаждение, раскручивающееся воронкой, смешалось с терпким ядом, тянущимся по солнечному сплетению.

***

Душа покинула тело на пару секунд раньше, чем она успела вскочить с постели. То, что делал с ней Алан, несмотря на весь абсурд, — кружило голову, пьянило всё её существо. Стоп! Она же должна его ненавидеть?! Тогда что делали с ней его губы пару минут назад? Приятная нега пылала в каждой клетке. Дрожь уже отпустила. Эхо её стона, вырвавшегося несколько секунд назад, только что прокатилось от потолка. Задыхаясь от сладости, вяжущей рот, Гермиона откинулась на подушки. Алан нехотя отпрянул от неё, хищно облизывая губы, бегая взглядом по гладкому участку кожи. Пристроился на краю кровати, обернулся спиной. Секунда. Его обнажённый силуэт окутала розовая дымка. Блестящая от пота спина четверилась в глазах, словно через стекло калейдоскопа. То была игра света: рассветные лучи объяли в покоях каждый предмет. И покидать комнату собирались нескоро. Глядя на колыхающиеся прозрачные занавески балдахина, в голове она слышала только одно. Сигарета. Хотелось закурить после ошеломительного оргазма. Он направился к шкафу. Открыв дверцу, сутулясь, опёрся о неё рукой. Между губами продолжала тлеть сигарета. Обнажённый, курящий, задумчивый. Гермиона не могла игнорировать мысли о чрезвычайной привлекательности Алана. Но мысли о том, как быть дальше, неумолимо не желали оставлять её. — А как же завтрак? — Она левитировала розовый атласный халат. Накинула на плечи, выправила длинные волосы. — Съешь мою порцию. Тебе следует есть за двоих. — Алан наконец-то выбрал подходящий костюм. Запахнув халат, Гермиона села за столик, принялась за остывшие тосты. Наблюдая за тем, как он облачается в одежду со скоростью, которую надрессировал годами работы в аврорате, снова ощутила досаду. Стало ясно: Алан не умел выражать эмоции словами, поступками. Секс — предельно понятный язык для него. Следовало исправлять это. Предстояла долгая работа. Месяцы, а то и годы разговоров. — Кофе даже не попьёшь? — она всё же наполнила его чашку кипятком. Одетый в рубашку и брюки, Алан ещё мялся. Застыл с туфлями в руках. Зажёвывая губы, всё же направился к столу. Поставив туфли у стула, он не решился сесть. Лишь взял чашку с блюдечка, сделал глоток и задержал взгляд на Гермионе. — Странное чувство. Я столько лет мечтал покончить с авроратом, а сейчас… грустно как-то. И отчего — не пойму. Ничего не оставалось лучше, чем ответить: — Думаю, это правильное решение. Алан кивнул. И застыл. Стоял с минуту, держа в руках эту несчастную чашку, а затем вернул на блюдечко. Вероятно, он и вправду тоскует. Теперь кофе не лез в горло и ей — в тот миг пришло осознание одного безусловного факта. Кажется, Гермиона поняла причину, по которой выбрала Алана. Выбрала, обожглась и обманулась. Та девчонка-выпускница влюбилась не в него, а в образ сексуального статного аврора. Теперь суровая правда била наотмашь: придётся ей полюбить настоящего Алана — разбитого, травмированного, сложного. — Спасибо, — вдруг выпалила она. Без выражений и интонаций. — За что? — горько усмехнулся он, шнуруя ботинки. — За откровения. — Только так: постепенно и аккуратно она сможет приручить Алана. Похвалой. Доверием. Искренностью. Пусть она будет с толикой лести и лукавства. — Это признак силы — принимать сложные решения, чтобы исполнить свои давние мечты. Уголок губ дёрнулся вверх. И могло показаться, что он искренне рад её сопереживанию. Если бы не та бессменная тоска, гуляющая в голубых глазах. Правда, потом она поймёт, спустя долгие годы: печаль эту не вытравить ни искренними разговорами, ни любовью. Она с ним до гробовой доски. Он надел синий пиджак; ткань приятно облегала плечи, делая его ещё привлекательнее. Тогда Гермиона решила спросить. Слова сами сорвались с губ: — Скажи, — уловила его задумчивый кивок, — ты же знал, что случилось в Косом переулке? — Ты заглянула не только во «Флориш и Блоттс», но и в примерочные Мадам Малкин, — с неизменной улыбкой Алан потянулся к очередной сигарете. — Наверное, я должна извиниться за это… — голос её пересох. Воздух снова запах терпким — захотелось кашлять. Алан задумчиво курил, стоя посреди комнаты, и блуждал взглядом то ли по пейзажу, открывающемуся из панорамного окна, то ли по плетистым розам, вьющимся по раме. — Как ты узнал? — несмело спросила Гермиона и тут же поймала полоснувший лезвием взгляд. — Очень умно с твоей стороны — обсудить твой трах с Малфоем, когда я опаздываю! Не правда ли? — Он отрывисто затянулся, но почти не выдохнул. — Ладно, ты спросила сама. И я отвечу тебе. — Надрывистый крик. — Гектор! Гермиона моргнула несколько раз, не веря увиденному. На плече Алана послушно восседал огромный, чёрный как ночь ворон. Птица материализовалась буквально из воздуха. — Гектор знает всё о тебе, Миона.