Мелочи и исключения

***

      Пэм приезжает ближе к четырём, когда летняя жара идёт на убыль. Аккуратно паркуется на обочине и идёт по дорожке от калитки к дому, как всегда неотразима: синее платье с воздушной, кокетливой танцующей в воздухе юбкой и туфли на каблуке. Тёмные волосы уложены в аккуратный блестящий узел. Пэм из тех, для кого изящество — сама суть и внутреннее естество, Хайдигер не может этого не признать. Глядя на Пэм, любой сказал бы, что он, Йен, сделал паршивый выбор.       Сказать некому. Алекс уезжает после обеда, буркнув что-то про Дьюка и автомастерскую. Пэм он не любит и терпит, как хозяйская собака терпит шумных гостей на вечеринке. Спустя полгода перемирия между ними так и не наступает.       Хайдигер замечает Пэм в окно, хочет успеть к двери — не успевает. Пока лавирует между диваном и журнальным столиком, Пэм открывает своими ключами. Кидает клатч на тумбочку, на кухне сама, по-хозяйски раскованно, наливает воды со льдом и садится. — Как дела, Йен?       Каждый раз при встрече Пэм задаёт этот вопрос и каждый раз в её голосе слышатся саркастичные нотки. — Спасибо, что приехала, — говорит Хайдигер. — Не слишком сильно побеспокоил? — Не слишком.       Выражение лица Пэм смягчается: — Ты плохо выглядишь. — Неужели?       Пластические операции помогли лишь наполовину. Хирург предлагает радоваться, что при таких травмах удалось сохранить глаза и зрение. Радоваться не получается, когда половина лица — рубцы, шрамы, самый страшный сбегает от виска вниз, съедая половину щеки — толстый, будто вшитая под кожу верёвка.       Иногда Хайдигер думает, глядя в зеркало, что ещё десяток операций, возможно, могли бы исправить это, и его лицо перестало бы выглядеть так, словно его пожевала акула, но денег нет. — Я не это имела ввиду, — Пэм морщится. — Прости, но я не собираюсь тебя жалеть. У тебя круги под глазами. — Плохо спал, кошмар приснился. — Да? И какой? — Пэм подпирает щёку кулаком. Мельком смотрит на крохотные золотые часы на запястье. — Рассказывай, время есть. — Да чушь. Стою на арене. Стою и жду — непонятно чего. Сзади шум приближается, а я как баран на заклание. Хочу бежать, но ноги не слушаются. Смотрю, а ног вообще нет. Просто ползу по земле на животе. А потом… Алекс… Кричит: «Голосуем, поджарить ли птичку». Смотрит и хохочет. Потом говорит: «Мясо». И стреляет. — А потом? — Ничего. Проснулся. Лежал, пялился в потолок часа два. Ощущение мерзкое. — Я так и решила, что не высыпаешься, но думала — никак не накувыркаетесь. — Иногда Пэм даст фору даже Доберману.       Хайдигер просит: — Не издевайся. — Думаешь, после всего я не имею права? — Пэм… — Да. Спасибо, что напомнил. Год от тебя ни слуху ни духу. Я плакала, Йен. Я места себе не находила. Я… Чёрт, да я даже поехала к этому твоему… — Пэм. — Да. Я простила. — Пэм лезет за сигаретами. — Сказала, что простила. Простить и сказать, разные вещи, Йен. Ничего, потерпишь. Я… Господи, знаешь, если бы я знала, сколько боли ты мне принесёшь, то вот в тот вечер, когда твоя мать вместе с тобой впервые пришла к моим родителям в гости, я бы залезла в шкаф и весь вечер там просидела. Не смейся.       Хайдигер сгоняет с лица глупую улыбку: — Не смеюсь. — Снова врёшь. Нахватался от… И что за слова дурацкие — заклание?.. — Гладиаторы не терпят слабости, — говорит Хайдигер, и в ушах звучит голос Дэниела, будто тот стоит за спиной и остаётся только повторить слово в слово. — Гладиаторам нужна сильная рука. Иначе взбунтуются, распустятся, перестанут работать. Думаешь, Алекс стал бы меня слушать, если б я тогда был, как сейчас? Он бы так и сказал — «мясо». — Поэтому я, а не он, везу тебя в больницу? Йен, ты что, его боишься? — Нет, — Хайдигер запинается. Какой страх? Чего страх? — Где он? — Уехал. На работу устроился к знакомому. С арены. Тоже бывший гладиатор.       Пэм поднимает брови: — И я везу тебя к хирургу на осмотр тайком, пока он занят и даже не знает про твой осмотр? Почему ты ему не рассказал? Почему он не едет в больницу с тобой? — Какая разница?       Раньше выходило лучше. Говорить можно было непринужденно, заложив руку в карман брюк, поглядывая в ежедневник, мол, некогда мне с вами нянчиться. Или бросить небрежно: «Оставьте свои контакты, мой поверенный с вами свяжется». Или, наоборот, снисходительно улыбнуться и предложить: «Давайте обсудим за ужином». Предупредить секретаря в приёмной: «Я отъеду на два часа». Спуститься к подъезду, где ждёт шофёр, поехать отобедать в «Континенталь»: с услужливыми официантами, сочными стейками и молодым вином. — Йен, если ты боишься Алекса… Если ты боишься, что не можешь больше его контролировать… — С какой стати? — Даже не знаю. Твой Алекс подвёл тебя под следствие о разглашении, — Пэм начинает загибать пальцы. На ногтях у неё новый блестящий алый лак. И лёгкий аромат цветочного парфюма. Что-то из прошлой жизни. — Чуть не убил бутылкой, довёл тебя до… Посмотри на себя.       На себя Хайдигер старается не смотреть. Вроде и привык, а всё равно противно. — Ты просто его не любишь. — Зато ты любишь чересчур, — обижено говорит Пэм. — Йен, раньше за тобой стоял КОКОН, распорядители и твой поверенный на арене. Ты был его хозяином. А теперь… Нет ничего удивительного в ощущении небольшой беспомощности. Но если ты чувствуешь, что Алекс может сорваться, если ты его боишься…       А ещё у него была сила. Влияние. Деньги. Ноги. Лицо. Может, и не модельное, но точно красивее, чем сейчас. Хайдигер хочет вздохнуть, но не хочет так бездарно капитулировать перед Пэм. Раньше он мог рявкнуть на Алекса, и тот оседал. Рычал, скалился, язвил, но слушался, хоть с грехом пополам. Раньше у Алекса блестели глаза. Слабость на арене не уважают. Слабых не любят. — Так ты отвезешь меня? — Отвезу. Но с коляски в машину давай как-нибудь сам. Я — не твой Алекс, таскать тебя на руках.       «Не говорить слишком много» — первое золотое правило на любых деловых переговорах. Хайдигер сдержанно соглашается: — Приемлемо.