Мелочи и исключения

***

      Рори — вылитая копия Йена, чем старше, тем больше. Забавно видеть Йена с косичками, тискающего медведя с себя ростом.       Йен-большой не одобряет, говорит что-то про антисанитарию. Ничего подобного. Это — отвлечение внимания. Шашечники легче всего пройдут в брешь, когда все смотрят на «титана». — Пошли. Одевайся. — Ну-у-у, Алекс…       «Папа» у нее только Йен. По началу он расстраивался и старался приучить Рори звать и меня отцом, но дело не пошло. Потом признал, что два отца — звучит странно. Кажется, Йен думает, меня это задевает. Он так и не поверил, что мне плевать. Я сам до сих пор толком не знаю, почему не дал Фишборну кинуть вырезанную опухоль в мусоросжигатель. — Пошли, никуда он не денется. Потом поиграешь. Обувайся, залезай в машину.       Рори сникает, но слушается. В её мечтах она, наверное, тащит гигантского медведя знакомиться с остальными игрушками. — А мы куда едем?       Я захлопываю дверь пикапа. Поздно метаться. Йен смотрит из дверей с лёгким волнением на лице. Лучше так, чем искать и ловить Рори. Если она поймёт, что мы едем на прививки, я затрахаюсь бегать за ней по всему дому, чердаку и сараю.       Машина заводится не сразу, надо бы потом залезть под капот, глянуть. — Ты там аккуратнее, — просит Йен, — и не ругайся на неё. Ей же страшно.       Интересно, каково это быть маленьким. Каково, когда кто-то не выпинывает тебя на арену с сырыми свежими швами, а понимает, что тебе может быть страшно. — Да-да… Как обычно. — Нет, как обычно не надо, Алекс. Давай аккуратно, — кричит вдогонку Йен.       Без меня ему будет тяжело взобраться на высокий порог крыльца, поэтому с веранды он не съезжает.       Наверное, когда всё закончится, Йен будет в ярости. И честно говоря, я бы хотел, чтобы ему не было совсем похер. Чтоб нажрался один разок в хлам и, может, разнёс нахрен что-нибудь. Я бы посмотрел на этот погром. Но меня уже не будет. — Мелкая, пристегнись. — А ты не пристёгиваешься.       Глазастая, зараза. — Пристегнись, куплю мороженное.       Взятки работают одинаково и на «пятнышей», и на детей.       За поворотом нашей улицы по прямой до трассы — рукой подать. В машине духота. Я опускаю окно со своей стороны. Лучше кашлять от пыли, чем задыхаться без воздуха. Рори возится с ремнём на заднем сиденье. — Ты волнуешься за меня, да? Поэтому надо пристегнуться? Папа когда просит, говорит: «я за тебя переживаю». — Угу… Переживаю я за себя, если Йен снова увидит штраф за небезопасную перевозку детей. — А ты?       До магистрали я петляю по переулкам шестого округа. Дорогу до клиники Рори знает, а так, может, получится сбить её с толку, чтоб меньше переживала. — А я — гладиатор. Гладиаторам можно и не пристёгиваться. За нас волноваться не принято.       Рори нравится. — А я — гладиатор? — Нет, мелкая, ты — человек. И оставайся человеком.       Рори грустнеет. Йен дал бы мне по голове за такие разговоры с ребёнком. — Не вешай нос. Мы мороженное тебе на обратной дороге купим. С карамелью. И с клубникой. Оба. Ммм?       Зачем быть гладиатором, когда есть мороженное? Радостный визг бьёт в уши, синхронизация подхватывает звук, усиляет раза в два, я от неожиданности чуть не выруливаю на встречку. — Только, чур, папе ни слова… — Ага, — радостно соглашается Рори. Просовывает руку в щель между водительским и пассажирским сидением и гладит меня по плечу. — Алекс, хочешь, я буду волноваться за тебя? Честно-честно.       Когда даёшь людям то, чего они очень хотят, они все начинают за тебя сразу искренне волноваться. Как Бенни переживал за моё сердце в дни, когда мы выигрывали и срывали для него хорошие призовые. Я тихо смеюсь и отчего-то даже приятно. — Спасибо, малыш. Я тебе верю. Только убери руку и сиди спокойно. И не ори мне больше на ухо, пока мы не впилились во что-нибудь.       Припарковаться у клиники — так себе затея. Я встаю за пару кварталов, и мы с Рори неспешно гуляем. На прививке Рори тихая и насупленная. Даёт руку сама, но обещает медсестре, что ту надуют как воздушный шар, если она сделает ей больно. Медсестра обещает быть осторожной и косится на меня с неодобрением.       Я хочу уйти. Медсестра ехидно сообщает, родители должны присутствовать. Я хочу парировать, что не родитель, но не могу при Рори. Приходится присутствовать. Рори кривится, когда игла лезет ей под кожу. Мне и правда хочется надуть медсестру, а лучше — завязать узлом, сломав позвонки для гибкости. Я терплю и улыбаюсь. Рори ожидаемо перестает грустить уже через пять минут. Когда худшее позади, она носится по детскому отделению и рассматривает игрушки. — Никогда не видел у детей такой чистой реакции на прививку, — делится со мной медсестра. Она права. В лаборатории Фишборна умели делать людей на славу: выстраивали геном ровно, без огрехов. Рори — идеальна: без наследственных болезней и склонностей. Это Йен выдумал, мол, детям нельзя много сладкого. Может, нахватался у своей подружки Рейгер, может, вспомнил свою мамочку.       Рори — базовая модель без имплантов. Один шаг до полноценного гладиатора. А у нас должна быть идеальная переносимость — адреналина, детрозола, обезболов, да и любой дряни, которой тебя могут накачать до, во время и после боя.       Я пожимаю плечами, мол, природа, кто знает, и говорю медсестре спасибо.       На обратном пути Рори прыгает по всему салону, предвкушая мороженное. Я искренне надеюсь, она достаточно взрослая, чтобы понимать: Йен меня прикончит, если она проговорится.       Около супермаркета ни души, да и внутри пустовато. Рори ныряет с головой в холодильник, раскапывая в недрах своё любимое. — Ваша дочь может испортить товар, — осторожно сообщает мне продавец. Рори — вылитый Йен, но отчего-то когда мы с ней вдвоём, без Йена, все называют её с какого-то хера, не сомневаясь, именно моей дочерью. — Да, — благодушно соглашаюсь я, наблюдая, как Рори отбрасывает шоколадное мороженное в поисках клубничного, — может.       Продавец поджимает губы и уходит. На улице, на жаре мороженное быстро начинает течь у Рори по рукам, но она облизывает пальцы и вполне счастлива.       Через парковку к пикапу мы идём неспеша. Липкие отпечатки и тающий шоколад останутся на обивке салона, как пить дать, неопровержимыми уликами. Я хочу избавиться от мороженного, прежде чем сажать Рори в машину.       Несколько человек проходят мимо нас ко входу в супермаркет, потом останавливаются и о чём-то спорят между собой. Потом разворачиваются, и я слышу, как мелкие камни хрустят у них под подошвами, когда они шаркающей походкой идут обратно. — Эй, ты!       Так начинаются неприятности. Я не хочу оборачиваться, но меня грубо дёргают за плечо. Их пять. Они все выше и тяжелее меня. Они пьяны — от них разит дешевым пивом и потом. Один в комбинезоне с автозаправки. Я не знаю никого из них. — Это же ты, Алекс Хайдигер. — Не я.       Заводила стопорится. Мужик за его плечом вылезает вперёд: — Ты, я твою рожу узнал. Чё ты гонишь. Это ты. — Ты, — подхватывает третий. — Ты нам скажи, это ты Реджи уложил в могилу?       Реджи? Если вспоминать всех, кого я уложил, мы тут до вечера застрянем. Я оттираю Рори за спину. — Не знаю никакого Реджи. — А я знаю, — выплёвывает заводила, наклоняется вплотную. Не люблю, когда меня так зажимают. И вонь изо рта. — Брат мой, Реджи, ты сука, с ним был в ихнем клубе. Арене. Хер, не помню, как эта сука называется… Не помню… Ты его столкнул. А это был мой брат. И знаешь что, мне плевать, что там решили, ты его столкнул, говорят. И он теперь одной ногой в могиле. И баба его воет, рядом сидит в больнице. А он в гипсе как блядская мумия. И говорят, вообще не жилец. И я тебе, сука, сейчас тоже всё переломаю. Даже хер. Чтобы ты вспомнил, мразь…       Из всей пятерки он самый пьяный. Видно, и правда переживает. А Реджи — тот мусор, который взял моё имя на «Бойцовском ринге». Теперь я вспоминаю. Но признаваться не собираюсь. — Не знаю никакого Реджи и ничьих братьев. Вам бы пойти ещё пивка взять, да посидеть, очухаться, парни. А мы пойдём. По-хорошему. — Мы? — удивляется мужик. — Кто «мы»? А кто это у нас такой?       Рори липнет ко мне сзади. Я чувствую на джинсах холодное мокрое пятно выше колена, там, где впечаталось в штанину забытое в перепалке мороженное. — Не трогай её. Свали на хер, парень, пока я ещё не злюсь.       Мужик резко дёргается вперёд: слишком стремительно для пьяного. Может, я его недооценил. Может, заплетающийся язык, это от того, что он идиот, а не от выпивки?       Не постеснявшись согнуться вдвое, он хватает Рори и выволакивает у меня из-за спины. Остатки мороженного летят на асфальт. Рори кричит от страха. Их пятеро. Здоровые. Глаза злые — готовы на все. Руки пустые. Что в карманах — я не знаю. Может, ножи. Может, пушка. Рисковать нельзя. Попасть по Рори нельзя. — Стопроцентная синхронизация.       Мужик не слышит. Плач Рори заглушает всё.       Ключи от пикапа — зажать между пальцев в кулаке. Мужик полусогнут — не отпускает Рори. Бью его сбоку по касательной в голову: как по заказу. Импланты стабилизируют руку. Кастет из ключей срывает кусок кожи и мяса со щеки. Трескается челюсть: под кулаком кость смещается. Мужик орёт, падает. Кровь летит мелкими брызгами. Второй, его приятель, кидается на подмогу. Хватаю Рори за шиворот и отталкиваю, чтоб не мешалась. Знаю — упадёт. Но это — меньшее из зол.       Второму — локтем в лицо. Он неплохо держит удар. Всё равно хватает меня за футболку на груди, но слишком долго целится, куда ответить. Руку наизлом. Вырваться из захвата. Ломать кости — долго. Выбить из сустава. Пусть думает, что сломал. Пусть скулит в стороне. У третьего — нож. Долго доставал. Надо было раньше, пока второй сковывал мне движения. А теперь увернуться просто.       Третий ножом машет размашисто, как мухобойкой. Нихера не умеет. Поднырнуть под руку, врезать под дых и в зубы. Режу костяшки на кулаке об обломки зубов. Крови почти нет — импланты моментально работают. Первому мимоходом с размаха засадить ногой в живот, чтоб дольше не поднялся. На четвёртого налететь первым. Не дать времени приготовиться: кулаком в челюсть, коленом в пах, в живот, в лицо, когда скрючится. Сбить с ног. Свернуть нос на сторону. Добивающий — в голову, ботинком в височную область. Раздавить череп, чтоб кость лопнула, как гнилой арбуз, и мозг вывалился. Пусть сдохнет. Сдохнет? Нет. Стоп. Нельзя. Нельзя. Стоп.       Пятый отпрыгивает и бежит прочь. Самый умный. Или самый трезвый. Тело немеет. Во рту кровь. Сердце заходится. Синхронизацию на восемьдесят.       Вдали воют полицейские сирены. Патрульный дрон снял драку или продавец в окно увидел и вызвал копов — не важно.       Мстители за недоноска Реджи тоже слышат полицию и начинают уползать. Кто стоит на ногах, помогает другому. Так всей сворой они проламываются в кусты и тащатся прочь.       Я хватаю Рори в охапку и закидываю на заднее сиденье пикапа. Она ещё плачет, но уже беззвучно, только слёзы бегут по щекам. Цепляется за одежду.       Я отрываю от себя её руки и запрыгиваю за руль. Сирены близко. Пикап заводится с первой попытки. Синхронизация — ещё не всё. Везение — тоже важно. Я успеваю нырнуть в проулок за магазином, как раз когда патруль въезжает с другой стороны на стоянку: между деревьев мелькает на секунду голубая полицейская машина, и я давлю педаль газа в пол. Синхронизацию на шестьдесят.       На футболке чужая кровь. Костяшки на руке разбиты. В грудь будто вогнали гвоздь: сердце не желает успокаиваться. Адреналин бурлит, мышцы немеют, тошнота подкатывает на отходняке после высокой синхронизации. Я смеюсь своему злому взмокшему отражению в зеркале заднего вида. Мне давно не было так хорошо.