И безумие шепчет

      Брюс смотрел на такое молодое, в этом переменчивом дневном свете, лицо своего сына. Такое юное, но измученное, с глубокими тенями под глазами и резкими грубыми шрамами возле губ и бровей. Их было так много, малозаметных или выделяющихся резким контуром. Они разместили его мальчика на кровати полусидя, в этой позе он как будто съёжился, пытаясь закрыться и защитить живот. Как тогда, когда они нашли его в ванной, смотрящего на Брюса невидящими тусклыми глазами. Джейсон глядел на него, как на чудовище, и бездумно закрывал голову руками. Кажется, за эти часы беспокойства, напряжённости и длинной ссоры, закончившейся у пустой кровати своего, снова оставленного им ребенка, Брюс перегорел. Он смотрел на лицо, на выступающие под тонким одеялом руки своего, такого маленького, сына, но больше не думал. Отбрасывал в сторону все мысли о шрамах и болезненном виде своего мальчика… Он просто не мог думать об этом сейчас. Поначалу он пытался продумать линию разговора, который придется провести после пробуждения Джейсона, но понял, что он просто не знает, что ему сказать… Прости? Так разве можно простить все ту боль, которую он причинил?! Я скучал? Но разве в последние годы его не отвлекали от тоски семейные проблемы и преступники?! Мне жаль? Да, ему действительно жаль! Жаль, что он был груб с ним вначале, жаль, что не искал компромиссов, жаль, что совершил так много ошибок, жаль, что не находил сил приходить к нему на могилу, мучаясь чувством вины! Ему так невыносимо жаль, что он не успел спасти Джейсона от Джокера, и что его не было рядом, когда его сын получал эти ужасные увечья, которые оставались шрамами на этом юном теле!       Когда они перевозили его, они старались не обращать внимания на многочисленные шрамы и неровности от криво заживших переломов. Брюс действовал быстро и не зацикливался, но просто не мог не смотреть… Их так много, и теперь он такой взрослый и высокий… Может отчасти поэтому Брюс сначала не поверил в то, что его сын вернулся из мертвых… Потому что Джейсон был маленьким, всегда, и даже после многих лет тренировок и хорошего питания, он не сильно вырос. А в мощных и резких чертах молодого мужчины, лежащего сейчас на кровати, узнать того борзого и угловатого мальчишку можно было только с большим трудом. Шрамы закрывали тело от ищущего взгляда, их было много, слишком много… Часть для него знакомые, которые он получал на улицах, находясь тогда под присмотром Брюса. Но еще больше, других, незнакомых, новых и старых, бледно-розовых и белёсых. Некоторые он мог опознать по врезавшимся в память рваным ранам на мертвом теле, он помнил многие из них, но никогда не представлял их зажившими, даже во снах. Теперь он знал и видел. Еще больше незнакомых ему — новых, и довольно старых, о которых он ничего не знал, да и откуда ему... Когда Брюс переодевал своего бессознательного сына, он старался не думать о них, но… Не думать было просто невозможно. Этот шрам под седьмым ребром с левой стороны выглядел смертельным, и Брюс содрогнулся от мыслей, как именно его мальчик получил эту выпуклую отметину возле сердца. А на левом глазу у Джейсона — тонкая, едва заметная на белой бледной коже, блестящая линия, теряющаяся в густых и длинных ресницах. Брюс заметил ее лишь протирая от испарины бледный холодный лоб. Мужчина снова зажмурился и с силой потянул за волосы. Что он может ему сказать?! Он не знал… Ему бы хотелось просто обнять Джейсона, прижать к груди, обнять так сильно как увы никогда не обнимал его ранее и, наконец, поверить, что его мальчик здесь, живой, он дышит, он проснётся и, может быть, будет рядом. Пусть и изменившийся, выросший без него, но живой. Убедиться в этом, материально почувствовать, а не только знать это из ДНК и робких догадок из-за слишком узнаваемой манеры горбить плечи и так знакомо хмуриться. Брюс больше не хотел искать надежду в тихом писке кардиомонитора. Он хотел почувствовать это, поверить… Услышать знакомое посапывание своего ребенка под ухом, но разве Джейсон позволит ему это теперь?! Да и тогда это случалось так редко, и он не ценил этого, не задумывался, что может потерять... И разве он все еще имеет на это право?! И разве Джейсон после стольких лет захочет этого…       Брюс устал от тяжелой вязкой тоски, засевшей в грудине и вздрагивающей от самой простой мысли и, наконец, перестал думать. Он просто смотрел на юношу на кровати как на призрака, видение, галлюцинацию, и даже не заметил лёгкое копошение и подрагивание ресниц. Брюс смотрел на пепельные пряди в густых растрёпанных и изрядно отросших волосах, на длинные черные ресницы, на грудь, мерно поднимающуюся и опадающую. И в такт с дыханием сына дышал и он, пытаясь успокоиться, и пропустил тот момент, когда Джейсон заворошился, все больше зарываясь в подушки и натягивая одеяло почти до носа. Ресницы разлепились, и они встретились глазами… Они были такими тусклыми и блеклыми, как у мертвеца. Брюса снова передёрнуло от этой мысли. Там, в ванной, они были немного напуганными и расфокусированными, а сейчас равнодушными и пустыми. Совсем пустыми.       — Джейсон? — робко позвал Брюс. — Джей? — его голос, все такой же тихий, обрёл силу и более выраженную вопросительную интонацию. Ответа не последовало.       Брюс попытался нащупать под тонким одеялом руки своего ребенка, но они похоже плотно прижимали одеяло к телу у головы. — Джей… — на этот раз вышло как-то невнятно и тускло.       Растрескавшиеся глаза сына, ранее лишь мельком остановившийся на нем, а далее сосредоточенные только на стене позади него, наконец сфокусировались… Брови невольно дернулись, на миг встав грустным домиком, но быстро расслабились.       — Да? — наконец тихий и сиплый голос хрустящей осенней листвой повис между ними.       Они рядом, но между ними бетонные стены, тусклые воды океанов, повисшие в пустоте бесчисленные обрывки ядовитых и ранящих фраз… Между ними пепел выгоревшей ярости и стеклянные осколки ломкой боли… Что говорить? Что они могут друг другу…       — Мне жаль… — невольно вырвалось из напряжённого горла мужчины… Джейсон вздрогнул, а Брюс с болью закусил губу. Зачем он вообще это сказал и как можно продолжить?! Мне жаль, что был груб? Что меня не было рядом? Что опоздал? Что я снова не могу найти подходящих слов?!       Его метания и судорожность мыслей прервало короткое шебуршание сына, Джейсон прижал ноги к груди и еще больше съежился…       — Мне тоже… — тихий голос сына вертелся раскаленным сверлом в его голову, рождая новые мысли и подозрения…       Ответ приносящий еще больше боли чем молчание, и даже больше чем бессознательные попытки защититься от него, Брюса, и даже больше чем тот побег… Молчание повисло между ними как гильотина перед спуском на чью-то бренную жизнь. Так, как мир затихает перед бурей… Еще мгновение и загремит гром и снова закипит ненависть.       Брюс закомкал в руках хрустящий пододеяльник, и попытался уже выдавить из себя еще хоть что-то…       — Не нужно… — его прервали почти сразу… Слишком тихий и грустный голос. Голос уже не ребенка, а взрослого… Такой интонации он не разу не слышал от своего сына ранее. Никогда прежде: ни когда они ругались в бэдпещере, бодаясь, как два глухих барана, ни на заданиях и в ловушках злодеев… Даже когда Джейсон шипел в последние дни в поместье в его голосе не было столько скрытой горечи и одновременно с ней какого-то неясного обреченного принятия… Его взрослый ребенок не смотрел на него, опять… Его голова как-то устало прижималась к коленям, а глаза смотрели в невидимую ему даль за окном. И Брюс задрожал, убрал руки с одеяла и прижал их к коленям. Его трясло, и по щекам впервые за много лет потекли тяжелые капли. Так больно…       Между ними все рушилось и ломалось еще тогда, когда Джейсон был подростком… Они виноваты в этом сами Брюс не умел да и не хотел говорить, а Джейсон… Джейсон никогда не умел докапываться до нутра как Дик и слишком ярко загорался, когда Брюс пытался надавить… Но сейчас мужчине казалось что разрушилось совсем все! Упало к его ногам стеклянным витражом и разбилось на мелкие осколки… Он ощущал себя брошенным и пустым… И кажется мысли кончились, осталась только боль…