И безумие шепчет

      Холодно. Ему всегда холодно. Может час или два прошло с того момента, как дверь захлопнулась за сгорбленным мужчиной. Он снова был рядом. Снова говорил непонятными отрывистыми фразами, смысл которых, в точности как тогда, ускользал от Джейсона. Он снова чего-то хотел, но не говорил чего. Он говорил, что сожалеет… Джейсон тоже… Сожалеет, о смерти, о жизни, о воскрешении… О разрывающих его мыслях и чувствах, даже о собственной тупости… Ведь он в очередной раз не понял. Не понял, чего от него хотят. Это чувство отозвалось привычной, но почти забытой дрожью вдоль позвоночника… Как сотни раз до этого. Тогда, когда он был ещё ребенком и задавал десятки бессмысленных вопросов. Тогда, когда завал вопросы и получал тумаки… Тогда, когда пытался уточнять и не понимал. Смысл слов, смысл фраз... Все ускользало от него.       Дрожь бежала по позвонкам и шее, по костяшкам пальцев и по напряжённым плечам. Джейсон больше не задаёт вопросов, больше нет… Он не повторяет своих ошибок… Ведь только дурак будет думать, что если ты не нужен - тебя не бросят. Джейсон не нужен. Он никогда и не был нужен. Никому. Ни отцу, ни матери, ни этой странной, но дружной семье… И он больше не будет задавать эти дурацкие вопросы, нет. Ведь ответом всегда будет что-то непонятное, а действия уже на все ответили.       Ему холодно, так невыносимо холодно… Вечер уже покрыл первыми серо-сиреневыми тенями притихший сад. Ветер лениво колыхал листья, а он уже даже не хотел больше бежать. Он уже у пропасти. Он давным-давно рухнул, просто не понял этого. Он висел, удерживаясь лишь пальцами и упал… Падал и убеждал себя, что нет… Он летел и наверное от страха зажмурил глаза…       Он не сможет сбежать. И даже не потому что они профессионалы и наверняка сделали это место хорошей тюрьмой. Нет. Странно только, что он ещё не в Аркхеме. Наверное все из-за его царапины, снова решили поиграть в благородство… Подлечат и запрут в менее комфортном месте. Но и от сюда он не сможет выбраться. Потому что не осталось сил. Потому что не осталось желания. Потому что он не может, да и не хочет подходить к окнам и дергать за ручки, он не хочет выносить не такую уж неразрушимую преграду своим телом, он не хочет прятаться и переживать… Пусть делают что хотят… Ему больше не страшно… Не страшно и не больно. Хотя на животе и порвалась часть швов, и бетонно-серая футболка уже пропиталась кровью. Ему не больно, не больно и не страшно…

***

      Поместье манило полу-забытыми воспоминаниями, выброшенными, грустными… Он давит на ручку, придерживая на плечах тонкое одеяло. Нет, он не пытается сбежать. Все равно не выйдет, но дверь поддается без труда и скрипа, и он бредёт по знакомо-незнакомым коридорам. Провожает взглядом картины и отмечает отсутствие старых предметов и подмечает множество новых. Шерсть на коврах… Раньше не было. В конце этого коридора, возле поворота стояла чёрно-белая ваза с золотыми прожилками, больше нет. Возле одной из гостиных висела картина с бескрайним зловещим лесом, сейчас же здесь антикварный столик. На нем чей-то позабытый блокнот, какое-то чахлое растение с темно зелёными листьями и чья-та белая зарядка. Странно, что с Альфредом этот жалкий цветок зачах...       Перед усталым взором замаячила очередная резная дверь, хотя в этом месте все двери резные, даже входная и черная. Они роскошные, добротные толстые... Ручка проворачивается с лёгким скрипом и напряжением. Босые ноги ступают с холодного паркета на ещё один мягкий ковер, только у этого короткий, колющий ворс... А перед ним старый рояль. Он его помнит. Помнит гладкость крышки и помнит как боялся, что его накажут за то, что он прикоснулся к такой красивой и дорогой вещи. Хотя в этом доме все красивое и дорогое, и тогда он боялся за все. Боялся, что изобьют, убьют, накажут, накричат. Боялся, что много ест, боялся, что отнимут еду. Боялся длинных коридоров и больших комнат.       Джейсон помнил этот рояль. На первом этаже есть ещё один, такой же но белый, на них даже одинаковые буквы над клавишами, только на белом золотые, а на черном только полустершиеся остатки от выпуклых буковок остались. Он помнил, как заглядывал под крышку стоя на табуретке, помнил, как украдкой стучал пальчиками по красивым деревянным молоточкам и нажимал на костяные клавиши. Он не умел играть и лишь садился на странный пуф, и бездумно перебирал клавиши, издавая, то мелодичные, то не очень звуки.       Сейчас же, высоковатая когда-то табуретка оказалась низкой. Он прокручивает ручку, поддающуюся с трудом. Футляр, закрывающий инструмент, с лёгкостью поддался и стек на пол неопрятной пыльной кучкой. Руки осторожно и бережно приподняли крышку и неуверенно коснулись первых клавиш. Сколько он уже не играл, год, два, он не помнит. Но пальцы помнили, дрожали, но послушно бежали по клавишам.

Так грустно… и холодно…

      Несколько лет назад у него также дрожали окаменевшие пальцы, не оттаявшие и непослушные, срываясь на фальшь, бежали по нотам. А рядышком женский нежный голос произносил ободряющие теплые слова и уговаривал попробовать ещё разок... И он пробовал, снова и снова. Раз за разом… У нее был совершенно другой рояль. Тоже старый, но вовсе не дорогой. А клавиши были не костяными и прохладными, а деревянными, едва тёплыми, все в сколах и потёртостях. Они жались с ощутимой тяжестью и, бывало, заедали, а эти… Так легко, так свободно продавливались под пальцами… Такие гладкие и прохладные.       Музыка заполняла позабытый зал в северной части поместья. Ночь скрывала бесформенную, закутанную в одеяло фигуру и вместе с тихой мелодией дарила покой. Нет, не покой... Успокоение? Может, и его. Но его все равно недостаточно... Недостаточно, чтобы остановить дрожь пальцев. Недостаточно, чтобы выровнять судорожное сбитое дыхание. Недостаточно, чтобы успокоить его. Его недостаточно...