Голодный

День заканчивался мучительно. Трясущимися руками, рвотой и необходимостью рыть могилу другу хер пойми где, на какой-то лесной опушке у черта на куличках. Не так должно было это закончиться в их представлении, когда они соглашались взять деньги. Можно было везти тело домой, можно было. Он подумал об этом, когда яма была уже готова. Можно было бы похоронить по-человечески, но как же это сложно: остановиться, когда твои движения это единственное, что разрешает существовать. Как прекратить зарывать тело, когда за пределами этих животных похорон ничего в мире не существует? Когда эта простая задача — единственное, что позволяет тебе делать вдохи между тем, как острая лопата цепляет и сбрасывает землю. В яму или на сторону, в отвал, — это не имеет значения. Просто что-то понятное, что нужно делать. А если не делать этого, то как вообще сейчас существовать? И он копал, в одиночестве и остервенело, пока двое в сотнях метров на юго-запад возились в каком-то зачуханном проклятом домишке. Ребенка, наконец, удалось отправить в ванную; впихнуть за дверь и привалиться к стене снаружи в угрюмом досадливом молчании. Тяжело не иметь, кого винить в трагическом исходе. Тяжело, когда виновник наказал сам себя высшей мерой и оставил всех прочих в опустошительном бессилии наказывать его и отчитывать. Винить тварь за гаражом было, если честно, так же глупо, как предъявлять обвинение не только убийце, но и его ножу. Как винить веревку в самоубийстве. Стоуту эта мысль далась легче. Кайт всегда полагал, что орудие убийства подлежит уничтожению. Они дали мальчишке новую одежду, обрезав бесконечно длинные штанины и проковыряв дырку в ремне. Его заставили жрать за столом, а после втолкнули в небольшую комнату с кроватью, пока Кайт решил, что может переночевать в машине. Невыносимо было буквально все. Ребенок, труп, без пяти минут сплавленная отожравшаяся, как пиявка на щиколотке, тварь на цепи за гаражной пристройкой. Можно было пристрелить тварь, можно было забыть про тело и сжечь к херам дом. Неясно только оставалось, куда девать ребенка. И отчего-то поднимать этот вопрос со Стоутом не казалось хорошей идеей. Только открытого конфликта сейчас не хватало. Так что и говорить оставалось не о чем. Он возвращался с опушки, не до конца понимая, превратил ли он ее в кладбище или же совершил какое-то зловещее жертвоприношение. Лес с благодарностью забирал тело и где-то там, на глубине едва ли метр, медленно приступал к распаковке подарка. Готовился приступать. Ему нужно время, много времени. Марк пролежит дни, может, недели, как спящий. Корни не захотят врастать в его кожу, жуки не захотят отложить яйца в гостеприимно разверстые ткани тела. Трупное окоченение будет накатывать и отпускать, но бактерии еще долго будут гибнуть, едва тронув отравленную плоть. Если кто-то разроет могилу, он решит, что убийство произошло всего несколько часов назад. Но дни и дни спустя, природа все-таки возьмет свое и Марк превратится в пыль и пищу для леса. И был в этом какой-то омерзительный оптимизм и торжество жизни. — Он ведь мог выжить, — слова почти ласково выстилаются, спеша навстречу, как ковровая дорожка. — Марк мог выжить, я бы, может, и не убил его. Тварь смотрела из тени проницательными глазами, как-то понимающе склонив голову набок. Она сидела, прислонившись к стене, сложив кисти на колено, и ее лицо казалось одновременно мягким и пронзительным. Слабый, плаксивый, дрожащий и дребезжащий голос растворился. Теперь слова ласкались, как мягкие лисы, играли в волосах, натирали до блеска обувь. Это были мягкие и сильные звуки, исторгнутые разве что не логопедом или актером. — Я просил его расстегнуть ошейник. Если бы он расстегнул, я бы его не тронул. — Губы похабно-хищно полуулыбаются. Подвижные и даже на вид какие-то цепкие. Насмешливые и издевательские, так не подходящие внимательным и понимающим глазам. — Но он решил предложить мне суицид. Ты специально не пришел, чтобы не смотреть? — Голова склоняется к другому плечу и звенья цепи необычайно органично аккомпанируют рассказу. Человек замирает, парализованный Гордиевым клубком эмоций. Ему придется слушать. — Это было неправильно с его стороны. Но я могу заверить, если бы он меня отпустил, я бы ушел, не тронув. Как бы то ни было, я не особый любитель свинины. — Тварь подается вперед, заглядывая вверх, в глаза. Подбирается, не в силах сделать последний рывок. Знакомая тяжесть на шее практически по-дружески предупреждает. — Я, если честно, заебался ее жрать. Тебе интересно, как это, жрать свиные головы? Это похоже на полупереваренного столетнего старика. — Пауза, пронзительные, неотрывно царапающие лицо глаза медленно моргают. — Марк был лучше. Молодое мясо, молодая кровь. Это питательнее. — Легкая улыбка струится по тонким губам. — Мне понравился Марк. Я бы хотел тебе сказать, что он умер, так ничего и не поняв, но я тогда совру. Он очень быстро понял, что проебался. Но он уже не мог говорить, потому что я смял его трахею буквально первым делом. Я очень не хотел внимания. Подумай, мой первый нормальный ланч за хер знает сколько дней. Он был еще жив, захлебывался кровью и задыхался. Надеюсь, это отвлекло его от того, что я начал жрать его заживо. Может, Марк был слишком отвлечен на попытки дышать, что скажешь, а? Для него дышать было очень важно. Ужасная грязная смерть. Тебя так долго не было… Знаешь, ты бы мог это все предотвратить. Я бы испугался, если бы ты вошел. И, может, ты смог бы еще что-то сделать и спасти. Мне его жалко. Смерть, которую можно было бы легко предотвратить. Но эй, у всего есть светлая сторона. К примеру, тебя так долго не было, что я успел разжиться его вещами. — Тонкие, паучьи пальцы скользят по коже трофейной куртки. — Мне нравится быть скорее одетым, чем раздетым. Слова душили, выворачивали наизнанку. Хотелось одновременно блевать и совершить суицид. Разбитая ужасом и гневом фигура едва заметно вздрагивала. — Я могу себе прекрасно представить, что он ощущал, — продолжал стелиться из тени рассказ. — Я знаю, я тоже ощущаю боль. Но я могу ее пережить. Мне жаль тебя. Знаешь, если хочешь, я тебе разрешу. Ты можешь избить меня сейчас, если хочешь. — Фигура в тени расслабляется, гостеприимно откидываясь обратно спиной на стену. — Ты оплатил мне сегодня роскошный ланч и убрал объедки. Мне будет очень больно, и, возможно, ты даже повредишь меня. Ничего смертельного — и с тебя даже не спросят за порчу. Я не делаю обычно таких предложений, но, думаю, мне осталось очень недолго, если честно. Скажу по секрету, мне кажется, меня довольно скоро прикончат и без тебя. Так что вот тебе моя моральная компенсация. Для меня это уже недорого стоит. Пойди, возьми камень потяжелее, и посмотрим, что у тебя получится. И тварь смотрела. Своим долгим, понимающим и ждущим взглядом с лица, непривычно смягченного естественным светом. Красивая и правильная. Изящная, как статуя, которую теперь разрешено вандализировать. Во-первых, превратить нос в текущую кашу. Свернуть поганую хищную нижнюю челюсть. По одному разбить пальцы и вдавить грудину в позвоночник, чтобы разорвало легкие. И тварь всем своим видом ждала этого, разрешала. Но только что зарытое тело стало отличным предупреждением. Человек с неожиданным мертвым спокойствием разлепил ссохшиеся губы: — Сейчас солнце на западе. Ты в тени. Посмотрим, что будет утром. И он уходит, уже не видя, как красивое и правильное лицо как-то неуловимо разошлось в гримасу смерти. Вместо умных и цепких глаз в спину удаляющегося человека смотрела раздавленная на дороге гадюка: пустая и ледяная. Твари было все равно, зачем к ней приблизятся. Тварь ждала, чтобы человек переступил непреодолимый радиус. Всего на пару шагов ближе. Этого бы вполне хватило на достойный ужин. — Эй, говно! Если соскучился по живому контакту, это могу без проблем сделать я. — Кайт смотрел с крыльца, сжав губы в полоску. — Завали-ка хавальник и славь черта, что еще жив. — Я думаю, я хочу остаться. По крайней мере, пока вы не передадите его с рук на руки куда вы там собирались. — Хуевая у тебя мотивация. Еще и в долю хочешь. — Пять-десять процентов и я счастлив. — Пять… Тогда бери себе имя. Настоящему имени не стоит здесь звучать.