Голодный

Когда два тяжелых сапога замерли в двух метрах от сидящей на траве статуэтки, она не двинулась. Как будто бы ей не было ни малейшего дела до того, что коршун опустился на землю совсем рядом. С безжизненной тоской она продолжала провожать взглядом человека, отказавшегося сделать всего пару лишних шагов навстречу. О да, это было бы замечательно. Оно бы того стоило. Кто стал бы всерьез винить его в том, что он цапнул одного за другим желторотиков, если те сами пересекли заповедную черту? Почему на него, голодного, должна быть возложена ответственность за их безмозглость? Никто не зарубит собственный барыш из-за того, что помощник оказался идиотом. Это была безупречная и выигрышная логика. Так размышлял Кайт, глядя на безучастную и расслабленную морду вполоборота. Скотина имела свои резоны не опасаться последствий. И это позволило ей совершить то, что она совершила. Кайт сделал еще два шага, быстрым движением застегнул ворот. — Соскучился по человеческому присутствию рядом? Ему было позволено. Он мог сделать этот шаг. Он мог зайти и дальше. Тварь целиком игнорировала его присутствие даже когда тепло человеческого тела могло быть физически ощутимо из-за близости. — Почему же ты не кидаешься ко мне навстречу, а? Тяжелая резиновая подошва плавно-жестко целует мягкую плоть в замедленной съемке. И эта плоть опрокидывается на землю мягко и безотказно, почти ложится. Практически марионетка без встроенных стержней. Она падает на траву, заваливается на бок, сминаясь, но не корчась. Она безответна, безнадежна. Но Кайт знал, что они чувствуют боль. В этом была разница с тупой набитой куклой. Они прекрасно понимали и страх боли, и страх смерти. Кайт это знал, видел. За этими тупыми мертвыми глазами где-то должен был быть страх смерти. — Сядь. Но ему не подчиняются. Тварь лежит, распластавшись по траве, как дохлая, со своими остекленевшими глазами. — Сядь, я сказал. Тупая скотина… Ты не застрелишь за пассивность. И у тебя нет жратвы, чтобы предложить за послушание. Это значит, разговор можно считать завершенным. В принципе, это не принципиально, но неподчинение бесит само по себе. — Знаешь, а бабка моя видела эту вашу императрицу. Баба как баба, только тощая, как глиста, и визгливая. Сапог плавно опускается на замершую грудную клетку, почти любовно сдавливает упругие ребра. Тварь позволяет себя трогать. Ощупывать. — Таскалась все за этим вашим, то ли ебырем ее, то ли с братом, хуй вас разберешь… Тот хоть как человек мог говорить. Велел беременных не трогать; той вашей похуй было. Типа здравым смыслом переболел. А кончили оба одинаково. Смешно, правда? И даже тот их лизоблюд туда же. Тоже то ли родич, то ли третий в постели, хуй вас проссышь. Бабка моя все видела. Тварь мягкая снаружи, с костяным стержнем внутри. Без хитина. Это такое же чувство, как если бы наступить на настоящего человека. Кайт никогда не наступал на человека. Он давит ногой чуть глубже в некоем почти замешательстве. Трупная неподвижность начинает обманывать мозг, животное чутье не хочет признавать в груде чуть теплого мяса на земле живой объект. Инстинкты заверяют, что все, что Кайт сейчас творит — это совершает надругательство над трупом. Но сознание, выкормленное эволюцией, крепко держится за хвост простой идеи: расстегни ворот, отбрось оружие — и ты увидишь как оно зашевелится. Увидишь и не полюбишь. И Кайт бьет. Не с эмоций, но с убеждения, что так нужно. Сначала вяло, едва заводя ногу. До синяка. Потом сильнее. И сильнее. И сильнее. И до хруста, расшатывая кость каждым следующим шагом по воздуху. Наконец, бьет в это тупое безучастное лицо. Нет злости, нет жажды. Это почти работа. Тупая и монотонная. Это наказание, которое должно неизбежно следовать. Носком он давит на выступ подбородка, оттягивая. Кровь не течет, но белые костяные выросты зубов покрылись узнаваемыми красными прожилками. Кайт бьет в грудину снова. На этот раз нога погружается за привычную рамку тела неожиданно глубже положенного. Это заставляет удивленно остановиться: вот уж не ожидал, что кость так быстро сдастся. Словно оторванный от медитации выстрелом за окном, он задумчиво ставит обе ноги на землю. Но Кайт уже победил. Только что бессильные кукольные руки медленно устремляются к тому месту, где нога только что проделала впадину. Они скручиваются вокруг грудины, не смея тронуть. Как в замедленной съемке Кайт видит запрокидывающуюся голову с открытым в форме полной ужаса и боли буквы «о» ртом. Ноги совершенно по-человечески поджимаются в коленях, но не смеют двинутся выше к груди. Так бы корчился человек с разбитыми ребрами. Резче и с выкрученным на максимум звуком, но так же. И это зрелище щелкает в Кайте живые эмоции. Инстинкт виновато признал ошибку; это не труп, оно живое, живое и враждебное; ты правильно делаешь, что хочешь добить. — Я вот думаю. Выбить тебе нахуй сейчас зубы или, по-человечески, просто забить пластиной? Тварь не отвечает. Тварь разрешает себе страдать. Но она не стонет, она не настолько тупая, чтобы призывать к сочувствию. Она просто разрешает своему телу выражать свою боль. И Кайт бьет снова. Уже в какой-то отупелой бессильной отчаянной ярости непонимания, что именно мешает ему просто прикончить эту скотину прямо на месте и прикопать где-то там, где в свежей перерытой земле покоится неразлагающийся недоеденный труп. Наверное, мешает то, что не было смысла делать вид, будто было неясно, с чем они имеют дело. Пустая трата достоинства играть удивленного придурка и притворяться оскорбленным в лучших чувствах. Потому что это называется лицемерие. С таким подходом этих сукиных детей надо было всегда прибивать на месте, а складывать ровнехонько в ящики. Кайт не прибивал на месте; значит, он сделал выбор. Убить нельзя, но бить можно. Нервно облизав губы, он останавливается, вовремя одернувшись от вызванного к жизни жестокого запала. Нельзя. Если тварь решит, что ее забивают насмерть, точно бросится. Они считают, они соизмеряют. И боятся смерти больше, чем боли. Если хочешь наказать, просто будь уверен, что не произведешь впечатление убийцы; и отчаянная загнанная в угол тварь будет терпеть, пока верит, что ее оставляют в живых. Но не дольше. В конце концов, важно помнить, что лицо почти всегда остается открытым при любой амуниции. Кайт опускается на одно колено, мудро укладывая пальцы в перчатке на рукоять шокера, а второй помогает липким остаткам крови в волосах зализать выбившиеся пряди назад, так, чтобы уже не такое и мертвое и безучастное лицо было видно. Это похоже на жесткое поглаживание и такая мысль заставляет губы похабно дернуться в улыбке. Сломанный сучонок. Сломанный для тех, кого через силу признал способным прибить. Раз провернешь с ними нечто подобное – и дальше они вычеркивают тебя из списка добычи. И ты можешь сделать тот шаг навстречу, который обычно человеку пережить не дозволяется. Кайт просовывает палец под бледную щеку, оттягивая, открывая себе вид на покрытые кровью зубы. — Прямо сейчас я могу гаечным ключом по одному начать вбивать твои зубы в челюсти. Слышишь? Кевлар движется по идеально ровному ряду, считая. — И когда я доберусь до твоих передних, ты будешь визжать. Потому что ты сдохнешь на месте, если не разрешишь себе визжать и плакать. И я понятия не имею, что же мешало и мешает мне развлекать себя этой процедурой. — Кайт, прекрати, он бросится. — Стоут вырос из-под земли в пятерке шагов, напряженно наблюдая за сценой. Дробовик, хоть и нацеленный в небо, каменной неподвижностью ствола лишь добавляет натянутого звона в воздух вокруг его фигуры. Кайт даже не оборачивается. — Да? Обосрался, сучонок? — И уже смягченный тон перебрасывает за плечо продолжение: — Все в порядке. Я уже иду домой. Закончу просто кое-что по-быстрому. Я же не просто так вышел. — Я лучше подожду. — Да не атакует он меня. — Кайт с усилием отталкивается от земли, возвращая себе вертикальное положение. — Не сейчас. Расслабься, двух трупов за день не будет. Самое страшное для него я, считай, закончил. Стоут лишь жмет плечами: — Делай, что хотел, да пойдем. — Да как хочешь, старина. Нравится — смотри. Второй руки с рукояти шокера Кайт не убирает, несмотря на успокаивающую тень дробовика на периферии зрения. Одной будет вполне достаточно, чтобы справиться с ширинкой. Да, может, сегодня вечером он не рискнет всунуть хрен в тварь, только что отгрызшую лицо наивному дурачку. Но Кайта частично устроит и такая замена. Замена в виде стремительно опускающегося мочевого пузыря и разбитой болью твари под ногами, которая сто процентов испытывает сейчас ебейшее облегчение от такой развязки после всего. И как же страшно обидно, что он не может прочесть этого на лице паскудыша. — Стоут. Раз ты тут стоишь, скажи, что ты видишь? Он рад? — Рад-рад. Ждет, когда ты закончишь и съебешь. Я тоже. Дел у нас до пизды. Единственное, о чем Кайт пожалел, переступая порог дома — это о том, что чуть сбившись с настроя присутствием друга не додумался немного поводить струей из стороны в сторону, вместо того, чтобы спускать все в одно место. Но главное — тварь его стерпела; в очередной раз. Заставила себя стерпеть унижение и без малейшего недовольства позволила оставить на себе человеческий аммиачный запах. Заставила себя безропотно лежать, по-животному помеченной, и даже не дернуться. Не при Кайте, во всяком случае; не раньше, чем он скрылся. Небольшая моральная компенсация за стресс.