Голодный

А вот как бы так закрепить электроды, чтобы и спинка прогибалась? Вдоль позвоночника? Может, один где-то под лопаткой, а второй… ну, у копчика тогда где-то, так получается? Ну, чтобы вдоль всего позвоночника прошло. Так оно работает или не так? Ясон думает, склоняя голову набок. Красивое тело: плавное, но с приятным рельефом костей. Тазовое дно сжимается, член напрягается, будто кончает сухо. Ему приятно; если у него такие же нервы, то и приятно должно быть так же. Если бы от электричества что-то болело, было бы понятно. Жаль, спинку не прогибает. В принципе, можно поэксперементировать. Попробовать и так, и еще вдоль позвоночника где-то по пояснице. Наверное, оно где-то тут и должно сработать, чтобы мышцы правильно сложились. Но не сейчас; не сейчас, конечно. Сейчас они уже слишком хорошо устроились, зачем суетиться. - Ну что, попробовать тебя так выебать, что ли? М? Сильно ты там сжимаешь, не? Человек вводит смазанный палец внутрь, как пробуют тугость ошейника на собаке. Создание внутри мягкое и теплое, совсем неотличимо от человека. Единственное, Ясон привык, что человек обычно в этот момент подается навстречу. Внутренности приятные, нежные на ощупь, совершенно правильного и нужного тепла; но неприятно, какое ощущение вдруг возникает в ответ на корне языка. Ясон трется с закрытым ртом о нёбо, будто пытаясь стереть остро-горькое напряжение. Остаток того, которое он испытал почти два года назад. Оно похоже на шевелящиеся под кожей мелкие иголочки. Холодная ветала - плохо. Холодное неприятно мять пальцами. Но и теплая ветала - плохо, она неожиданно напоминает о том, что было два года назад, когда отец предложил ему самому “согреть” веталу для следующего раза. Почему-то все переживание убийства сошлось в корне языка. Если быть честным, Ясон ожидал, что ему будет хуже от того, что он делает; он, если честно, ожидал убийственную драму совести и почти с любопытством наблюдал за своим телом, ища, откуда начнут выползать эти ощущения. Но все, что он почувствовал, закрывая за человеком дверь камеры, - эту горькую колкую боль на стыке глотки и ротовой полости. Он долго думал потом об этой боли, думал о том, что это странно, и что на самом деле должно было быть хуже. Как-то слишком легко далось это убийство. Отсутствие этого “хуже” какое-то время дезориентировало, он как-то легко отделался, подозрительно. Может, оно потом догонит? Не догнало. Но горькая боль на корне языка, отдающая в самый кончик, с тех пор возвращалась часто и неожиданно. Например теперь, когда он ощупывает подушечкой пальца влажное от смазки теплое нутро. В такт электрическому ритму, оно сдавливает и отпускает палец, как будто пытаясь заглотить на пробу, сожрать понарошку. Если думать о мелкой боли в языке долго, от нее начинает сводить уголки рта. Ясон сглатывает. - Нормально, пойдет. Не страшно зажимаешь, евнухом не останусь. Он смазывает член, он переносит часть веса на руки по обеим сторонам от распластанного тела, он входит одним плавным и уверенным движением, каким ходит поршень в трубке шприца. У него есть всего пять секунд, прежде чем новая фаза сведет мышцы тазового дна и ствол зажмет в приятных тисках. - Zitto e buono. Ясон выдыхает судорожно - мышцы свернулись в тяжелый узел по всей длине члена. Спустя пять секунд узел растворяется и он снова обретает дар речи. - Какое блядство, это была лучшая идея на свете, почему мы это не пробовали раньше, оно же так на поверхности все было. Сука, мне даже делать ничего не надо, ты сам сперму доишь. Блядь… Ему требуется переждать следующие пять секунд. - А самому как? Лучше с членом или без? М? По идее, тебе должно простату поджимать куда надо. На одну секунду Ясон задумывается о том, что девайс надо будет прямо здесь в отцовском доме и хранить, чтоб однажды случайно не забыть. Опыт явно придется повторять; и, скорее всего, в разных комбинациях. Надо еще прикинуть, что тут можно добавить… È zitto e buono. Che bello, che disgustoso. Если бы хотя бы вышло прогнуть его в спине… Ясону пришлось опять прервать мысль на следующие несколько блаженных секунд. - Вообще, надо бы тебя как-то придумать называть. Давай дадим тебе какое-то название. Чтоб тебя можно было позвать - и ты повернул голову. А? Что скажешь? Бля, хочешь ‐ выбери себе имя сам, мне не принципиально. - Он снова захлебнулся на последнем слоге - и больше не продолжил. Кажется, забыл. И в какую-то из новых пяти секунд блаженства, в голову вторгается новая мысль… И осуществлять ее надо быстро, пока она не выпала из головы, как ленивый дезориентированный уж из корзины с яйцами. - Сейчас вернусь. Подожди буквально пять сек. Но Ясон не возвращается через пять секунд, и не возвращается через минуту. На самом деле, где-то на полпути он останавливается в смутной неуверенности, похожей на серебряную паутинку поверх кружащейся головы: недостаточно, чтобы сдержать, но достаточно, чтобы сбить с толку. Он всматривается в лезвие, бликующее ржавым золотом клонящегося ко сну солнца. Смаргивает, пытаясь ощупать мыслью свой внезапный порыв. Точно ли он уверен? Корень языка снова горько заболел, вспоминая событие почти двухлетней давности. Ясон крутит рукоятку, перекладывая нож то на манер кухонного, то на манер кинжала. На самом деле, он кухонный. Лезвие бытовое. Но острое. В его детстве все ножи были керамическими, теперь снова вернулись к металлу. Почему? Он никогда не задумывался. Как странно. Ясон проверяет пальцем край. Достаточно острый, чтобы цепляться за рельеф папиллярных узоров. Зачем у отца такие острые ножи? И от чувства лезвия на пальце, знакомая колющая боль только растет и растет на границе глотки. Какая странная, вообще, идея, как тяжело ее пощупать собственной головой, точно ли она вообще принадлежит ему? Когда Ясон поднимает глаза, он уже в комнате, ветала смотрит на него долгим, тянущим за душу взглядом. В нем нет выражения, но много электрического напряжения; и все сильнее и сильнее тянет подъязычный нерв. Как будто он сам наматывает его на нож. Электричество продолжает бить существо на кровати, мышцы продолжают неконтролируемо сокращаться, но ветала не сводит глаз с ножа. То ли просит себе отдать, то ли видит в нем что-то свое. Неожиданно тишина становится густой и давящей на уши. Нехорошей ночной тишиной при еще бьющем в окно солнце. Боится. И эта мысль похожа на кубик льда, приложенный к виску - становится легче. - Это не для тебя, не бойся. - Человек смаргивает и рассеянно улыбается. - Расслабься, ложись. Это мне. Тебе понравится. Он быстро лижет сухие губы, пытаясь соображать быстро, чтобы не дать возродиться неловкому пугающему напряжению. Он чертит красную линию поперек грудной мышцы. Неглубоко и не широко - ему просто нужно показать немного крови. И когда Ясон снова поднимает взгляд - ветала смотрит на него с влажной слезливой пленкой поверх белков. “Ты не укусишь меня, - Ясон думает эту мысль капризно и уверенно, - нет, нет, меня ты не укусишь.” С этой мыслью человек садится в постель и упирает теплые, самую малость влажные ладони в теплые бледные плечи, он заваливает изящное создание одним плавным движением всего своего веса обратно на спину. - Расслабься. - Красная линия на груди стала неровной, выпуклой, похожей на размокшую от ливня шерстяную веревку. - Лизни. Ну давай. Это для тебя. И это было, наверное, вторым лучшим решением за все время. Ветала подалась вперед сразу, с последним звуком щедрого предложения. Она как будто нырнула головой вперед, протягивая длинный ловкий язык. Ясон никогда не думал, что у ветал языки такие длинные. Почти ласкаясь, подаваясь вперед, создание собирало теплое угощение проворным языком - и Ясон успевал заметить, как оно мазало его по кончикам зубов, прежде чем податься за следующей крошечной порцией. Почти как кошка лижет растекающееся молоко. Мышцы тазового дна продолжали сокращаться, и когда Ясон снова вошел в гостеприимно-мягкое отверстие, у него возникло ощущение, будто он только что сумел успешно собрать и настроить старое радио; такое, с фотографий цвета сепии. Задница сокращалась вокруг члена, пока ловкий и нежный язык деликатно и даже бережно ласкался на груди, странные змеиные поцелуи; существо под ним почти ластилось навстречу с обоих своих концов. - Сучил бы и сучил тебя сутками, пока сучилка не отсохнет. *** - А, забыл. На. - Ясон выбросил на кровать из сумки два мотка какого-то тряпья. От тряпья пахло химией и складом. - Тебе нужно одеться. Умеешь? - мягкий, почти нежный подкол. Ветала медленно подняла вещи, раскрывая их перед своим лицом, как будто разворачивала папирус с письменами: медленно, отстраненно, с полным вниманием. - Ну шустрее. Комплект состоял из двух предметов: предмет на тело и предмет на ноги. Нижнего белья не предполагалось, обуви - тоже. - Сука, ладно. Погодь. Дай я тебя сначала протру. Ясон быстро вытер влажной салфеткой кровь с верхней губы, соскреб с волос засыхающую сперму, спустился к промежности и собрал, сколько получилось, смазки с гелем. Легко шлепнул внутреннее бедро: - Все. Теперь давай. Со штанами вопросов не возникло, они возникли с кофтой. Действительно, сложно заныривать в одежду, если шеей ты крепишься к стене. Ясон согласился с молчаливым вопросом как с разумным. - Хочешь, чтобы я тебя поверх перестегнул? Поманил рукой, покрутил ошейник по кругу, разворачивая замочком к себе. Ключик хранится на этаж ниже; сгонять-то, конечно, не долго. Ясон машинально берется рукой за дверную ручку, отступая. - Надевай через низ. У тебя не такие широкие бедра. Не сильно растянешь, ничего страшного. Ему показалось, что он увидел на той стороне глаз злую досаду в ответ.