Голодный

“Он поел”. Филипп продолжал думать об этой короткой фразе. Она бы поместилась на кончике воробьиного клюва - всего два слова. Но эмоции от нее были сложными и острыми, как будто сын своим сообщением скормил отцу крошечный клубочек колючей проволоки. Чем ближе он подъезжал к дому, тем тяжелее ворочался этот клубок и тем сложнее и острее он казался ощупывающему его желудку. “Это значит, что он сыт” - думал Филипп. И потому он ожидал увидеть в доме нечто настолько теплое, благорасположенное и человекообразное, что будет похоже, будто Ясон всего лишь привел друга в гости. Мирное и спокойное дитя Ехидны, неотличимое от сынов Девкалиона. Это значит, он только что убил. Обычно Филипп не любил думать об этом таким образом. Одна из тех вещей, на которые невозможно повлиять, а потому думать о таком - только себя резать. Но теперь об это думалось, потому что он уже вел сына по гравийной дорожке. Собак нет. “Ты не говоришь этого, Александр, но ты не можешь об этом не подумать.” Все тело, вся кожа отца превратилась в огромный многослойный сканер. Где-то там его живого и смертного мальчика ожидало напитанное теплой кровью нечто, в природе которого Филипп сам не был уверен. Кожа у Нечто теперь упругая и мягкая, оно ходит по полу и, должно быть, волочит за ногами липкие следы негниющей крови. Запертый в лабиринте Минотавр. Обычно отец не думал об этом; но задумался теперь, заводя молчаливого мальчика на ступени перед порогом. “Ты, наверное, догадываешься”. Настало время поговорить о том, что было два года назад, настало время объяснить мальчику, что он тогда видел. Филипп сжал ручку и ощутил, будто бы сжал пальцами одновременно и свой желудок. Лезвия крошечного проволочного клубка вошли глубже в тонкие стенки, дифрагма содрогнулась; стареющая отцовская рука дрогнула на долю движения, замерла на один лишний момент, прежде чем толкнуть металл. “Он отказывался есть. Он поел теперь. Он впервые стал непредсказуем в пищевом поведении”. Ему следовало серьезно поразмышлять об этом пораньше, но теперь казалось, что слишком поздно. Почему-то не нашлось желания оттянуть, предложить отговорку, перенести свидание со смертью. Каким-то образом Филипп решил, что потянув за дверь, он теряет власть над жизнью сына. Кажется, так ему сообщила сама дверь; но что это за глупая идея. “Он ни разу не попытался тронуть Ясона. Он знает, что он здесь в безопасности, он не должен тронуть моего сына, он не голоден, он не может хотеть убить моего ребенка, он понимает, что такое ценность ребенка”. Негостеприимный провал за дверью обнажился, впуская в неприятный полумрак, какой создается не от естественной темноты неосвещенного корридора, а от сознательного занавешивания окон. “Всегда было так неприятно?” - спросил себя Филипп, пропуская Александра. В мире есть мало хороших причин, почему люди занавешивают окна: болезнь, преступления, ментальные расстройства. Иногда окна занавешивают, чтобы заниматься любовью, но тогда дом не тих, как желудок исполинского удава. Филипп перешагнул порог следом за сыном, осознавая, что Александру совсем не комфортно. Плечи задеревенели, мало лишних движений. Чуть-чуть, совсем немного, он прижимает голову, ему хочется спрятать шею. Не смотрит на отца, не смотрит по сторонам, ступает медленно и слишком тихо; и Филипп не собирается унижать сына похлопываниями по плечу. Страх оправдан. Тогда отец включает свет, жестом предлагает сыну пройти глубже, подальше от портала во внешний мир. Шаги Александра мельче обычного. Где-то в этом доме их ждет сытый Минотавр, кровь на рогах и руках. “Пожалуйста, прими и моего второго сына”. - Филипп на секунду задумался о том, что без этой мысли он был бы слишком похож на палача Александра. Зал, гардеробная… Где же ты, Минотавр? - Ясон? - Филипп бьет духоту дома голосом, как жестокий дрессировщик - непокорное животное. - Ща! - со второго этажа. Так легко, так непринужденно… Как будто нет никакого Минотавра. Филипп ждет и его сын ждет перед ним. Он точно знает. По лестнице вниз по лакированным ступеням течет золотисто-кровавый естественный свет. Ветала наверняка предпочла бы, чтобы ее оставили внизу, со шторами, но она никогда не перечит Ясону. Хорошо это теперь или плохо? Мягкие звуки босых ног, соприксающихся с полом. Только одна пара. - Эй, канарейка! Будем тебя знакомить с нашим новым общим другом. Хочешь? А придется. Ясон ложится грудью на перила, выглядывая вниз на свою семью; улыбается. Слишком широко. Он тоже нервничает. Александр не отзывается на прозвище. Он знает. Спина мальчика застывает, как от боли, как пронзенная стальным стержнем. Ясон спускается ниже, а за ним, на собака на команде “рядом” - второе тело. Филипп сморгнул, переживая очередную метаморфозу. Столикий Протей… Молодой человек в кофте с перерастянутым воротом. Естественный, как нерешительный однокурсник, приглашенный в дом на ужин. Они с Ясоном могли бы быть друзьями, они могли бы быть связаны самым естественным образом - и невозможно было бы обнаружить подвох. Теленок вместо Минотавра. И тем не менее, Филипп видит, как он смотрит на младшего сына: остро и внимательно. Смотрит на отца, смотрит в затылок Ясону. Думает и вместе с тем продолжает послушно спускаться к новым людям. Клубочек колючей проволоки в желудке, наконец, лопнул и распустился - нет, Минотавр не пожрет сыновей Миноса; Минотавр помнит, что должен помнить. “Я освободил твои руки, я вытащил из твоей пасти. Я кормлю тебя. Ты не тронешь моих детей. Я Минос. Я не Кефей”.