Полюдье

Часть первая. Мир

Княже, сколько тебе тосковать по былым временам? Затерялось имя твое, истлели кости коня твоего, а ты всё не спишь. Позабыл ты тепло солнца и сладость мёда. Позабыл, каково быть живым.

Глава первая. Софья

Ни одна дорога не вернет мертвых домой. Софья знала это и все-таки прочитала молитву о добром пути перед тем, как княжеские отроки забросали землей очередную могилу. Где-то со стороны дворов раздался пронзительный вой собаки, тоскующей по хозяину. — Федор Владиславич, а что с животиной? — тихо спросила Софья у воеводы, наблюдавшего за похоронами. Он был выше ее на две головы, седой и хмурый. Они не виделись уже три года, с праздника Таяния. Старый друг мужа, Федор плакал над его могилой и больше ни над чьей. К полудню насыпей стало так много, что отрок Борис стер ладони в кровь. Пока земля не замерзла, они должны были успеть похоронить всех. — Да чтоб не одичали, надо с собой забирать, Софья Вольговна, — ответил воевода, не отрывая взгляда от ямы. — Много осталось? — Я не знаю. Разбежались, пока я вас ждала. На конюшне я покормила. И собак. Кони хорошие, забирайте, если не приедет родня. — А приедет? — с сомнением спросил Федор, почесав подбородок. — Чего нам ждать? — У Владимира Нового брат в Листвянке… Полдня езды. У Бороды тоже недалеко родные. Да и те, кто в отъезде, вернутся… Софья замолчала. К горлу подобралась тошнота, боль сдавила виски раскаленным обручем. Когда семьи горожан вернутся, что они увидят? Глиница осталась такой же, какой они оставили ее: деревянные мостовые, храм на площади, сияющий золотым куполом, дома и ворота, и псы на цепях. Вот-вот, и выпадет первый снег, но некому будет его чистить. Лопаты останутся гнить во дворах. — Ты поплачь, Вольговна, — тяжко вздохнул воевода. — Подумать о делах еще успеешь. Софья взглянула на иерея Филиппа, старого священника, склонившего голову над могилами. Он, как и воевода с князем, приехал из Рожка. С утра отпели Михаила. Когда Софья проснулась три дня назад, она не сразу вошла к нему. Сперва спустилась вниз, разбудить сына и Марфу. Ильи нигде не было, а Марфа спала. И сколько ни тряси за круглые плечи, не просыпалась. Есть печаль, которую не выказать, не облечь в слова. Она так широка, что не хватит слез — и потому Софья не стала проливать их зазря. — Когда вернется князь? — спросила она у воеводы. — Скоро, Вольговна… Надо проверить, нет ли кого вокруг города. Забросав землей последнюю могилу, Борис оперся на лопату и взъерошил светлые, влажные от пота волосы. Хмуро взглянул на тела, выложенные на холодной земле. Накрытые белой тканью, они походили на первые зимние сугробы. Софья запахнула теплый кожух плотнее, но ее все равно бил озноб. Утром после Полюдья никто в Глинице не проснулся. Только она. Выйдя со двора, Софья встретила тишину: ни крика, ни смеха на улицах. Лишь вой собак. Она взглянула на небо — там, за серыми блеклыми облаками скрылось Солнце. Господь отвернул свой взор от их славного города и оставил Софье бремя, слишком тяжелое для женских плеч. Когда она вошла к Михаилу, тот лежал на животе, спрятав лицо за русыми волосами. Он был ей мужем, а она ему — женой. И все же Софья никогда не видела его таким спокойным, как в то холодное утро после поминального дня. К полудню приехал ее отец, купец Вольга Ильич. Жил он на правом берегу Сожи и славился тем, что хохотал до икоты и не скупился на добрые дела. Рыжий и коренастый, он походил на далеких северных гребцов, чья кровь давно разбавилась лесной, борянской. Вольга Ильич гордился своим родом: ремесленники и купцы, они многие десятилетия торговали глиняной посудой, а затем воском и медом по всей Соже, вплоть до Белограда, а там и по Белой реке. Доходили их ладьи и до древнего Дораполя, построенного эйдосцами много веков назад, и даже отправлялись за море в далекие страны. За неделю до Полюдья отец отправился на свадьбу кума и надеялся вернуться как раз к празднику, да подзадержался на размытой дороге. А когда приехал, его встретили простоволосая дочь и безмолвные избы. Софья не плакала, молчала. Взяла его за руку и повела по пустым улицам. — Матушку помянула? — тихо спросил он, будто чувствуя беду. — Да, — ответила Софья. Кожух с мужниного плеча висел на ней мешком. — А бабку с дедом? — Да. Всех помянули, батюшка. В доме посадника пахло смирной. Дети не носились друг за другом, перепрыгивая через лавки, а холопка Марфа не прикрикивала на них, тряся мокрым полотенцем. Так в Глинице и поселилось горе. Однажды ночью оно переступило через порог и не спросило, можно ли остаться. Полынь и горицвет у дверей не спасли от несчастья: не задобрили мертвых, не утешили. Вольга Ильич поехал за князем, а Софья осталась омывать тела. *** В избе было холодно. Софья спрятала ладони в рукава, а ступни под лавку. Отец прошел мимо, задевая ее колени полами шубы, и грузно опустился рядом. Лавка была слишком добротной, чтобы прогнуться под его весом, но Софье все равно так показалось. Князь Всеслав Андреевич смотрел на них с другой стороны стола. Не старше шестнадцати, он сидел в Рожке всего второй год и еще не знал всех дел. Всë оглядывался на воеводу, стоявшего за его спиной, и ерзал на месте. — Ну, рассказывай, Софья Вольговна, — кашлянул он. Отпил меда, чтобы смочить горло. Снова оглянулся. Свет из маленького окошка золотил его светлые волосы, делая лицо еще моложе. А Софья думала о том, что нужно закрыть ставни, чтобы не дуло. Руки мерзли, сколько ни растирай. — Чего рассказывать! — разозлился отец. — Или вы думаете, это Софа сделала? Понятно же, что нечистая постаралась! — Так вот и нужно разобраться, Вольга Ильич! — всплеснул руками князь. — Может, это все горцы? — Ты, князь, прости, но это дурь, — покачал головой воевода. — Они по воздуху, что ли, прилетели? — Кто их знает! — Это все нечисть с болот! — воскликнул Вольга Ильич. Князь поджал губы. — Ты не руби сгоряча, Вольга Ильич, — осторожно сказал он. — Надо Софью Вольговну сначала выслушать. Софья поднялась и закрыла ставни. Мужчины замолкли. Теперь единственная свеча на столе освещала избу, бросая на стены кривые тени. Она не стала садиться обратно. Смотря молодому князю прямо в глаза, Софья холодно произнесла: — Когда я проснулась наутро после Полюдья, все уже были мертвы. Вы это знаете. Но моих детей так и не нашли, и я не понимаю, почему мы сидим здесь, когда могли бы их искать. — Софа, присядь, — сказал отец, мягко взяв ее за запястье. Она не шелохнулась. — Софья Вольговна, надо разобраться, что произошло, — ответил князь почти в отчаянии. — Не может же быть такого, что в одну ночь все уснули и не проснулись! И как ты осталась цела? — Я не знаю, — ровным голосом ответила Софья. — В Полюдье всякое случается. — Но такого никогда! В избе повисла тишина. За дверью, в сенях, громко кашлянул кто-то из отроков. — Или вы мне будете тут про Семарха сказки рассказывать? — продолжил князь, переводя взгляд с отца на дочь. — Не будем, — буркнул Вольга Ильич, уперев мощные руки в бедра. Софья взглянула на огромную тень за спиной князя и сказала: — В ночь Полюдья Семарх забирает с собой неупокоенные души. Там, где он проходит, люди спят очень крепко, чтобы не увидеть эту печальную жатву. — Побойся Бога! — вскрикнул князь, пристав с лавки. — Ох и повезло тебе, Софья Вольговна, что здесь нет митрополита Константина! Он бы тебя в монастырь — и дело с концом! Софья не дрогнула. Чего этот юнец ее запугивает? Будь он хоть сто раз князем — с женой посадника так разговаривать нельзя. С вдовой. Софья взглянула на солнечный диск под потолком и помолилась про себя. Заметив это, князь умолк. — Прости меня, посадница… — вздохнул он и опустился обратно на лавку. — Так мы не разберемся. Нужно ехать к великому князю. — А чего он сам сюда не приедет? — недовольно спросил Вольга Ильич. Потянув Софью за подол платья, он все-таки уговорил ее сесть. Лавка была холодной. Софья прикрыла уставшие глаза и твердо сказала: — Пока мы не найдем детей, я никуда не поеду. Надо искать следы, пока снег не выпал. — Хорошо, мы поищем, — согласился князь и обернулся к воеводе. — Федор Владиславич, отправь Кашу и Бориса в лес. По дворам же все осмотрели? — Осмотрели-осмотрели, — печально закивал воевода. — А если бы во дворах были — за три дня давно бы нашлись. Засуетились. Воевода вышел в сени и громко раздал приказы отрокам. Князь отправился следом, ловко вскочив с лавки, будто птенчик. Софья сжала ладони в замок, но те не согревались. — Подкину-ка я дров, — закряхтел Вольга Ильич, поднимаясь на ноги. — Софа, надо будет на стол накрыть, гости все-таки. Да и помянем заодно. — Да, конечно, — безрадостно отозвалась Софья. Длинный стол, за которым еще три дня назад праздновали Полюдье, стоял пустым. Только свечка оплавилась, растекшись жиром. В тот вечер они принимали почти тридцать гостей — бояр и купцов. Михаил сидел во главе, а Софья вместе с Аней стольничали: разносили еду и питье, следили, чтобы на кухне Марфа все успевала. Много смеялись и пели, поминали близких и плакали. Теперь и их помянут. Степана Кошкина с женой и детьми, боярина Тимофея Кузьмича, купцов Вышатичей. Посадника Михаила Нежатича. Чем Софья была лучше них? Неужели все в Глинице проснулись ночью и увидели мертвого князя и его дружину? Софья спала крепко, без снов, но и муж ее всегда спал так. А ее дети? Почему их не было дома в ту ночь? Горшочек с холодной кутьей, оставшейся с праздника, заскользил в ее руках. Перехватив поудобнее, Софья прижала его к животу и задрожала. В ночь Полюдья она сама уложила Илью спать, поговорила с ним о пращурах и о милости Господа. А наутро обнаружила его пустую постель ледяной. Аня заснула рядом с ней на женской половине, а утром Софья увидела заправленную постель. Они ушли ночью. Они ушли и ничего не сказали. *** В детстве мир был огромным, но простым. Отец привозил гостинцы из дальних странствий, а мама — дары леса. Софья воротила нос от грамоты и сбегала играть с соседскими детьми. А иногда мама брала ее с собой и рассказывала о травах и птицах. Софья слушала ее, разинув рот, и думала о том, что тоже станет знахаркой, когда вырастет. Не стала. Софья вышла замуж за посадника, княжеского человека, и ее дни наполнились домашними делами. Без конца принимали гостей, и в доме не было ни покоя, ни тоски — те не успевали появиться посреди застолий и рукопожатий. Когда родилась Аня, Софья не смогла открыть ей ни единой тайны — ни лесной тропинки, ни гнезда на крыше. Софья учила ее грамоте и шитью. У Ани — золотые косы и веснушки на вздернутом носу, и солнце в медовых глазах. Она сбегала к мосту через Сожу, в мастерские к гончарам и плотникам, и не удержать, не образумить. По ночам, когда бесëнок в ней уставал, она рассказывала матери о своих снах. О реке, в которой живут девицы с пустыми глазами, о лесах, где шепчутся листья. И в эти тихие, ночные часы Софья видела в ней собственную мать, Анну Никитишну. Аня никогда ее не знала, и все же в ее сердце проросло древнее язычество, которого Софья так сильно боялась. Мама умерла много лет назад, но все еще жила в своих внуках. Ее поминали каждое Полюдье: Софья оставляла сушеные травы на пороге и молилась за упокой. Там, где нет боли и увядания, в Божьих чертогах, мама должна была найти последний приют. Если бы не была ведьмой. Муж не хотел о ней слышать. Отец просил поминать, но сам не смел. Софья хранила память и молчаливую любовь. В лесу за Глиницей об этой любви говорила каждая веточка. — Что-нибудь нашли? — Нет. У этой любви были Анины глаза. — Может, девица сбежала и всё? — вполголоса спросил отрок Каша, почесав жиденькую черную бороденку. Видно, решил, что Софья не услышит. — Сколько ей было? — Прикуси-ка ты язык, Каша, — огрызнулся Федор Владиславич. — Подумай, о ком говоришь! О детях Михаила Нежатича! — И куда бы они сбежали перед самой зимой? — тихо спросила Софья. На лес стремительно опускались осенние сумерки, но они продолжали искать следы. Каша потупил взгляд. — Мало ли… — пробурчал он. Вдалеке, между деревьев, показались резвые охотничьи собаки с их двора. Следом тяжело вышагивал отец, а рядом с ним перескакивал через упавшие деревья молодой князь. — Даже если бы сбежала, она бы не взяла Илью с собой, — сказала Софья, глядя Каше в лицо. — Аня девица, но не глупая. С ними что-то стряслось. Чем ближе становился отец, тем больше Софья чувствовала неладное. Лицо его в последних лучах солнца казалось дряхлым и горестным. Собаки забегали вокруг, закружили, радуясь добыче. Отец нес в руках Анин пояс. Софья сразу узнала: она сама расшила его листьями и красными ягодами. Как же… Как же Аня — и без поясочка? Кто же снял поясок? — Больше ничего не нашли, — разбито сказал отец. — Ни следов, ничего… И псы дальше не захотели идти. — Там птицы мертвые. Поди весь запах перебили, — шмыгнул носом князь. Софья взяла пояс, сжала его в замерзших пальцах. Куда же без пояска… Не рваный, ниточка к ниточке. Тепло ли они одеты? В шерстяных чулочках ли, в сапожках? Или как были — в ночном? Надел ли Илья вторую рубаху? Холодно ли им, бедным? Софья пыталась вспомнить, видела ли их одежду дома, и не смогла. Голова закружилась. — Аня могла его оставить, чтобы мы ее нашли, — сипло сказала она. — Мы должны искать дальше. — Уже поздно, — покачал головой князь. — Стемнеет, сами заплутаем. С утра возьмем коней и поищем еще. Но ты прости, Софья Вольговна, скоро сюда съедутся со всей Борянской земли, и нам придется держать ответ. Софья закивала. Прижала ладони с пояском ко лбу. Холодно. Замерзнут ее дети, сгинут в лесу. Как их теперь искать? Кричи не кричи — лес либо сохранит, либо сгубит. А затем зальет дождями, заметет снегом. Не найдут. Горячие слезы закапали на листья, на ягоды, согрели ледяные руки. Софья зарыдала, и не мужчинам было утешать ее. Весь прошлый год Ане снился князь с черными глазами.