Полюдье

Неправда, что у тоски есть предел. Есть предел лишь у души да у тела. Как перельется горе через край — сломаются: душа станет тонкой, а тело слабым. Не поможет лекарь, не поможет знахарь, только любовь Всемогущего Господа, Целителя и Пастыря нашего. В ночь после похорон Софье приснился муж. Он вернулся из объезда деревень, как огромная тень, понурый и недовольный. Снял беличью шапку и бросил ее куда-то под лавку. Высокий, широкоплечий, он был из древнего белоградского рода и людей в Глинице совсем не понимал. Вот так и жили вместе — чужак-посадник и дочка ведьмы. Софья не помнила от него горя, но и счастья не знала. В тот миг, когда она перестала быть девицей, мир потерял все краски. Она больше не могла гневиться и расстраиваться: пламя сердца ее было заперто и забыто. Она спросила, что случилось. Муж взглянул на нее и сказал: «Не сидится мужикам. Разлетелись». «Куда разлетелись?» — не поняла Софья. «А кто куда. Ищут всё лучшей доли». Утром Софья рассказала об этом сне отцу. Вольга Ильич почесал рыжую с проседью бороду и ответил: — Может, это он про смердов из Листвянки. Летом у них были какие-то переделы земли. — Это я помню, — вздохнула Софья. — Но Михаил с этим все решил. Отчего ему сожалеть? — Плохо это, Софа, — покачал головой отец. — Не должны мертвые сниться. Не должны. А если снятся — потерялись их души, не нашли дороги в отчий дом. Солнца закатного так и не увидели. Если муж ее не обрел покой, нашли ли его другие? К концу недели со всей земли в Глиницу съехались семьи погибших. Князь привез холопов копать могилы, а воевода вернулся в Рожок, следить за порядком в стольном граде. Софья выглядывала со двора, искала знакомые лица, но находила только злые. Те, кто давно не бывал в Глинице, косились на нее и шептались меж собой. Те, кто как и отец, ненадолго отлучились из города, отводили взгляд. Неужели это она виновата? И потому Михаил приходил к ней во сне? Что же она — плохая жена, плохая посадница? Софья бы возразила, закричала бы, да решат, что обезумела. Ничего ей не сказали, а она защищаться вздумала. Вот поэтому и молчала, а говорили отец и князь. Матушка не стала бы молчать. Осадила бы одним взглядом, одним метким словом. Когда она была жива, сходились к ней со всей Глиницы — за мудрым советом, за спасением от боли и горя. А только умерла — заклеймили. Анна Никитишна наговорила на соседей, и у тех случился пожар. Анна Никитишна ворожила, и захворал соседский сын. Но не к ней ли шли его лечить? — Ты матушки стыдишься? Вольга Ильич нахмурился, задумчиво воткнул нож в стол и с усилием вытащил его обратно. И снова. — Чего это мне стыдиться? В его доме было холодно и пусто: все гости да слуги отвели душу в Полюдье. Софья растопила печь и подмела. Сор вспыхивал огнем, но не мог согреть остывшую избу. — Почему тогда не поминаешь? — тихо спросила она. За спиной отца сиял рассветный лик — красный диск солнца, прибитый к восточной стене. — Так… — начал Вольга Ильич и осекся. Опустил голову. — Не по-божески она умерла, Софа. Со двора послышалась приглушенная ругань. У Софьи сдавило виски от боли. — А все глиничане по-божески умерли? Отчего же Михаил снится мне каждую ночь? Отец покачал головой, устало вздохнул. В нем не было горя и злобы — или те спали внутри крупного, медвежьего тела. Сама Софья была маленькой, как матушка: каждый мужчина в Глинице был выше ее на голову или две. Поэтому все чувства в ней не помещались, грозились перелиться через край, как дождевая вода в бочке. — Не понимаешь ты, Софья. Здесь мы всех отпели, и в этом наша совесть чиста. — А мама тебе снится? Отец не ответил. Взглянул из-под густых бровей и покрутил в пальцах нож. Верно, снится. И стыдно, и признаться нельзя. Софья кивнула и тихо вышла из избы, только чтобы не разозлиться. Не пристало так с отцом разговаривать — пусть она и жена уже, и мать. Вдова. На улице Борис и Каша спорили, распинывая башмаками утреннюю примерзшую грязь. Софья вцепилась руками в холодные перила крыльца и строго спросила: — Чего вы тут раскричались? Борис, русый и высокий, худой как жердь, испуганно вздрогнул. Поклонился в пояс и стукнул темноволосого Кашу по спине, чтобы тот поклонился тоже. Софья так и осталась на крыльце. Потерла шею, вспотевшую под головным платком. Пара светлых прядок выбились из косы и норовили залезть в рот. — Мы к Вольге Ильичу, — осторожно сказал Борис. — Так чего не зашли? — нахмурилась Софья. Каша хмыкнул. — Ждали, пока ты уйдешь, посадница, — сказал он и без страха взглянул ей прямо в глаза. Борис пихнул его локтем и воскликнул: — Вовсе нет! Софья Вольговна, мы от князя! Просто не хотели беспокоить, пока вы обедаете… На крыльцо вышел отец. Спросил недовольно, повторяя за дочерью: — Чего раскричались? Софья опустила голову, чтобы отроки не увидели ее улыбки. Уступила место отцу. Завидев хозяина дома, Борис вновь подобрался, а Каша сообщил сиплым голосом: — Нашли мужика, который видел, что здесь случилось в Полюдье. Нашли. От этого слова потянуло холодом — Софья поежилась, но ничего не сказала. Язык стал тяжелым, будто набух во рту. — Вольга Ильич, князь просит тебя с ним потолковать, — продолжил Каша. — А я? — хрипло спросила Софья и кашлянула, чтобы вернуть голос. — А про тебя ничего не говорил, посадница. От темных ледяных глаз Каши хотелось спрятаться. За что он так с ней? Знает же, чья она жена — что она имеет право говорить хоть с князем, хоть с простым мужиком. И никто не может ей этого запретить теперь, когда она вдова при детях, и над ней ни отца, ни мужа. При детях. Софья потерла запястьем лоб так усердно, что сдвинула зеленую ленту, которая держала платок на голове. Никто не заметил, но ей все равно стало стыдно. Нет у нее больше детей, не уберегла. Не проснулась ночью, спала и не знала печали. Все следы давно затоптали. Неделя прошла — замерзли ее дети в лесу, никто их не согрел и не спас. И даже плакать нет больше сил. — Софа, — позвал отец. Она вздрогнула, поправила платок, прежде чем поднять взгляд. — Да? — Останься с Борисом, а я схожу узнаю, в чем дело. — Хорошо. Борис переступил с ноги на ногу, замялся. Лет семнадцати, он, верно, был сыном боярина из Белограда — так их и звали, «белыми». Муж Софьи, Михаил Нежатич, был из тех же людей. В ней самой смешалось достаточно крови: борянской, северной, полесской. Вот только это больше не было важно: по мужу она теперь была глиницкой боярыней. — Заходи, Борис, — мягко сказала Софья, чтобы не выдать обиды. — Накормлю тебя. В доме было тепло и тихо. Здесь она провела детство и юность; на праздники с детьми они приходили проведать дедушку. И все-таки этот дом больше не был ей родным. Не после того, что случилось с мамой. Борис скромно сел на краю лавки и засунул замерзшие ладони под колени. Софья достала чистую ложку из-за печи и все равно на всякий случай протерла ее полотенцем. Пододвинула ближе к гостю горшочек каши с мясом, которую они с отцом уже начали есть. — Еще теплая. — Спасибо, — кивнул Борис и, взяв ложку, стал жадно вычерпывать кашу, будто не ел три дня. Софья готовила князю и его людям, как могла; когда приехал тиун с холопами, эта ноша стала легче, и заготовленной еды хватало впрок. Поэтому Софья стала готовить только отцу. — Ты не знаешь, что за мужик нашелся? — спросила она у отрока. Тот пожал плечами. — Юродивый какой-то. — Микола? Борис снова пожал плечами, почти прижав их к крупным ушам. Вытащил ложку изо рта и сказал: — Не знаю, Софья Вольговна. Мы когда его нашли, он не то что имени своего вспомнить не мог, он нас за бесов принял! Софья смяла в руках полотенце. Кивнула. От печальных мыслей кружилась голова. Не мог Господь спасти только их двоих. Да и какое это спасение, если кажется самым тяжким испытанием? Микола был без роду и без дома: захаживал в Глиницу в торговые дни, а в остальные скитался по деревням. Так, может, он и не видел ничего? — А где его нашли? — спросила Софья, присев на лавку по другую сторону от Бориса. Тот взглянул на нее и вытер губы рукавом. — Под мостом, — нехотя признался он. — Прятался там, весь трясся от холода. Да кота к себе прижимал. — Кота? Борис тяжело вздохнул, нахмурил темные густые брови. — Не знаю я, Софья Вольговна. Так в этого кота вцепился, что мы не смогли отнять. Вот иерею Филиппу будет морока. Доев кашу, он поблагодарил хозяйку и неловко сложил руки на коленях. Софья не знала, как его задержать, чтобы он не ушел, поэтому спросила: — Ты из белоградских? Борис поднял удивленный взгляд. Приосанился, расправил узкие плечи. — Да. Батюшка мой был боярином, вот только как младшему мне не нашлось места при дворе. А в Рожке у молодого князя — да. А как ты поняла, посадница? — У тебя говор, как у моего мужа, — тихо сказала Софья. Повертела перстень на пальце, где в солнце спала, свернувшись, крошечная змейка — подарок Михаила на рождение сына. Кожа под перстнем покраснела и чесалась. — Мне жаль, — искренне посочувствовал Борис. — Я не думаю, что это ты, Софья Вольговна. Пусть Каша и говорит, что ты ведьма. Софья горько улыбнулась. Если бы. Будь она ведьмой, она бы всех спасла от нечистой. Чудища застряли бы на пороге, не похитили их дыхание. Софья отвадила бы, обманула даже самого Семарха. Да только мать не поведала ей своих тайн, прежде чем уйти. Она покинула их с отцом одним морозным утром и больше не возвращалась. — Борис, могу я попросить тебя кое о чем? — Да? — Сходи со мной до места, где нашли Анин поясок. *** Когда Господь явился в облике Солнца, люди обрели великую благодать. Прозрев, они увидели всю красоту мира и улыбку ближнего. Вот только не было милости без испытания, ибо с Божьим светом человек познал, что такое боль и страдание. От взгляда на солнце болели глаза, а огонь обжигал. Так и в сердце человеческом поселились печаль и горе. Выпал снег, замел все следы. Софья ступала по промерзшей земле и куталась в мужнин кожух, спрятав ледяной нос в воротнике из лисьего меха — пахло костром и пролитым медом. Борис придерживал ее под локоть твердой рукой и щебетал что-то о молодом князе. Как вече в Рожке два года назад выбрало его за доброту и мудрость не по годам, и о многом другом. Софья кивала и молчала. В Глинице говорили, что Всеслава Андреевича позвали только за тем, чтобы умаслить великого князя. Не ей было судить. Боярские дела в Рожке были от нее далеки. Ее дело — следить за хозяйством, считать мешки, сундуки, бочки. Писать письма и записочки. Помогать мужу. Софья споткнулась. Борис вцепился в нее до боли, но удержал. — Не торопись, посадница, — испуганно сказал он. — Не подвернула ничего? — Нет, — вздохнула Софья и бросила взгляд на ладонь Бориса, сжимающую рукав кожуха. — Вернемся, я дам тебе мазь. А то ты стер все руки, пока нам помогал. — Да не нужно… — смутился Борис и почесал затылок. Протоптанная тропинка закончилась, и они пошли осторожнее, чтобы не поскользнуться на обманчиво скрытой под снегом прелой листве. — Не стыдно было могилы копать? — спросила Софья и спрятала замерзшие ладони в длинные теплые рукава. — Ты же боярский сын. — Ты так не говори, Софья Вольговна, — шмыгнул носом Борис. — Это в Белограде я был боярский, а теперь — отрок. И ничего не стыдно. Кто бы их копал, не князь же? — А Каша кривился, — вспомнила Софья. Жаловался. Спрашивал: сколько их еще? А они не заканчивались, не заканчивались. Ткани не хватило на всех, и Софья открыла склады с парусиной. Все одно — никто весной не отправится по Соже в Белоград, не опустит весла в воду. — Не злись на него, посадница. Каша боится, вот и скалит зубы. Никто из нас столько мертвецов никогда не видел. Даже Федор Владиславич — а уж он-то за жизнь повоевал! — А я видела? — тихо сказала Софья. Не ожидая ответа, она освободилась от руки Бориса и пошла вперед. Под кожухом на ней был Анин пояс, грел сильнее самой теплой шерсти. Софья представила, как красные ягоды на нем горят огнем, и печаль умолкла на миг, будто утомившись больно сжимать грудь. Солнце начинало путь к закату, когда они добрались до мертвых птиц, припорошенных снегом. — Сороки, — пробормотала Софья. — А? — не расслышал Борис. — Крылышки поломали. Борис не нашелся с ответом. Вытерев потекший на холоде нос рукавом, он признался: — Не думаю я, что это птицы сбили запах. Если бы дети шли по земле, собаки не потеряли бы след так скоро. Тут от ворот Глиницы — всего полверсты. — И что же тогда? Их кто-то нес на руках? — Софья повернулась к нему боком и заглянула в темные глаза. Подняла руку над собой и пояснила: — Аня выше меня почти на голову, кто ее такую утащит? Да и Илюшка бы вырывался… — Значит, на конях увезли, — уверенно сказал Борис. Софья вдруг засмеялась. Будто лопнула струна на гуслях: смех зазвенел и тут же утих. — Это что за кони такие, что летают по воздуху? Не было ни дождя, ни снега — в грязи остались бы следы копыт. Мы бы увидели. Борис пожал плечами. Взглянул на голые ветви деревьев, темнеющие на фоне серого неба, словно прожилки на камне. — Скоро стемнеет, нужно возвращаться. Софья посмотрела дальше в лес, где, сомкнувшись, стояли дубы и осины — в той стороне был Рожок. Совсем рядом проходила дорога, но след повел через подлесок. Кто на коне отправится через кусты, через лещину? Горло сжалось, стоило только помыслить. — Может, они и правда сбежали сами, — сказала Софья, опустив взгляд под ноги. Пальцы в башмачках давно замерзли. — Не говори так, Софья Вольговна! — возмутился Борис. — Верно ты тогда сказала: не глупые же они, перед самой зимой в лес уходить! Софья криво улыбнулась. Почесала лоб ладонью в рукавичке — лента вновь сбилась, но больше не было сил ее поправлять. Ей теперь хоть простоволосой ходи — не стыдно. Ни мужа, ни детей у нее, только сундуки с приданым и пустой дом. — Замуж она не хотела, Борис, — покачала головой Софья. — Все обговорили, летом должны были венчать. А она все плачет и плачет, что с ней такой сделаешь? Говорит: я лучше умру! А теперь ни жениха ее, ни семьи его… — Ну и сбежала бы летом! — заговорил Борис горячее прежнего. — Знаешь же, как это у девок делается! Найдет себе сына кузнеца — и гоняет их родня по всей округе! Софья засмеялась в рукавичку. Непролитые слезы примерзли к ресницам — как хорошо, что не заплакала. Честь осталась при ней, заставила расправить плечи и утереть глаза. Борис тоже понял, что наговорил лишнего, и пристыженно извинился. Так они и отправились обратно в Глиницу, смущенные, но с надеждой на Божью милость.