Полюдье

Мама была красивой — такими красивыми бывают только царевны и ведьмы. Царской крови в матери не было, но это не мешало ей держаться с басилевсовой статью. Софья вспоминала об этом каждый раз, когда хотелось согнуть спину от усталости и печали. Но иногда хотелось забыть. Мать не стала бы прятаться за стенами, не приняла бы никакого приюта; лучшим другом для нее был лес, а защитником — правдивое слово. Вот только никакая правда не уберегла ее от беды. За спиной шептались и придумывали небылицы: будто по ночам она вылетала из окна на венике из крапивы и вытягивала из мужиков все силы, напевая блудные песни. Но по ночам матушка всегда спала крепко и больше всех радовалась рассвету, ведь только под солнцем растут травы и распускаются душистые цветы. Иногда, когда старший брат Софьи еще был жив, они выбирались поглядеть на звезды. Сидели на завалинке и считали искры, оставленные Господом на небе. Так было до тех пор, пока проснувшаяся матушка не застала их. Кутаясь в теплый платок, она сказала не своим голосом: — Если еще раз выйдете ночью из дома, выпорю и посажу под замок. Софье было десять, брату — чуть больше. Никогда прежде мать не грозилась так сурово, как в ту ночь; и после тоже. Брат умер, когда Софье стало семнадцать: она уже была замужем и жила в детинце. У матери умер первенец, и у нее, вот только мать ни той, ни другой смерти не застала. Ушла под воду или странствовать по лесам, всё одно. Никогда уже не вернется, как не возвращаются из могилы. Никто не вернется. Софья молилась только об одном: чтобы и матушка, и муж, и глиничане обрели покой под заботливой Господней рукой. Пусть не даст в обиду бедные души их, не умалит их света. А сны продолжали сниться горячечные, безумные. В одну из ночей Софье привиделось, будто она в огромном тереме и смотрит на себя мертвую. Над ее телом склонился мужчина. Рыжие волосы прилипли к его лбу: капли пота стекали по носу, терялись в пятнах крови на белом платье. Задыхаясь от тревоги, он говорил: — Не будь тебя, не пришлось бы тебя и убивать! Он так сильно сжимал нож, что побелели пальцы. Софья шевельнулась, глядя на саму себя, распластанную по полу терема, и не смогла сдвинуться с места. Мужчина прижал кулак с ножом ко лбу и взревел нечеловеческим голосом. Софье хотелось молиться, но ни звука не могло вырваться из онемевшего горла. Дверь в терем распахнулась, ударилась об стену: на пороге стоял Семарх. Крепкой рукой он яростно сжимал топор, но не выдавал злости лицом. Убийца обернулся. — Поздно! Поздно! Неужели ты не видишь, что мир погибает? Это лишь малая кровь, чтобы его спасти! Крыша над их головами раскрылась, словно оконные ставни: ударил солнечный свет, тут же скрывшийся в пасти огромного Змея. Солнце провалилось дальше в его чрево, пробиваясь светом сквозь черную чешую, а затем погасло. Софья проснулась в плаче и горе, будто все было правдой. В доме Эйды было тихо. Никто не потревожился, не вскочил с постели. Громко храпел Борис, закинув ногу на Кашу. Алексей спал полусидя, прислонившись к стене: рядом с ним на жердочке в клобучке сидел Никандр. Спали сыновья Эйды, ее невестки и она сама. Кто-то бормотал во сне. Софья тихо вышла на улицу, на мороз. Микола, сидевший на завалинке в обнимку с белоснежным псом, спросил: – Не спится, посадница? Софья проглотила слезы, ответила хрипло: – Не спится, Микола. – И мне. – А тебе почему? – Да снится всякое. – Какое всякое? Микола пожал плечами, улыбнулся: – Птички. – И к чему снятся птички? – К тому, что бродят по земле неупокоенные души. Я их ловлю, а они все равно улетают, не даются в руки. Софья закуталась в платок, присела рядом. – А змеи к чему снятся? Луна светила так ярко, что нечего было удивляться дурным видениям. Микола поджал губы, почесал собаку между ушей. – Я твои сны знаю, Софья Вольговна. Ты уж прости, но иногда я в них забредаю, чтобы уберечь от беды. Сама знаешь: добром не заканчиваются сны, в которые зло приходит без спроса. Горло сдавило от беспокойства. Софья опустила голову, не желая показывать слезы, и спросила: – Семарх – это зло? – Не совсем. Но Змей – да. Они похожи, но не равны. Семарх творит зло, исходя из добра, но Змею нужно лишь одно – наступление темноты. – Это из-за Змея Солнце погасло много лет назад? – Змей лишь пожирает, но кормят его люди. Каждый дурной поступок дает ему пищу. Хотелось скрыться от света луны, но теперь Софья поняла, что не скроется от него даже под Солнцем. Господь все видит, и потому наделил Миколу умением видеть тоже. – Где же я согрешила, что Змей кормится в моих снах? – Дело не в тебе, Софья Вольговна. – А в ком же? Микола вздохнул. Не ответил. – Пойдем. Пусть Владыка нас рассудит. – Митрополит?.. – Софья растерялась. Как же они пойдут к нему в ночи? Разбудят, потревожат! Софья простоволосая, в наспех накинутом мужнином кожухе… Не привыкать. Так же иерей Филипп однажды застал ее в церкви – в ту ночь, когда Микола сказал, что ее дети еще живы. Если будет прихорашиваться посреди ночи, сочтут, что идет заниматься дурными делами. Так что пусть лучше считают, что ее отчаяние настолько велико, что она готова идти в церковь посреди ночи. *** Митрополит Исидор был моложе Миколы лет на двадцать и по возрасту подходил к Софьиному отцу. Седина еще не мешала наслаждаться его черными, как смоль, волосами, а загорелое лицо скрывало морщины. Был он, похоже, из эйдосцев, как и многие в Дораполе. Софья поклонилась и сжала ладони перед собой. Страшно не было, только неловко — будить Владыку посреди ночи. На входе в его дом стояла стража — в Эйдосе их называли тагма. Не просто силачи, но и умельцы: каждый, кто входил в тагму, должен был сам изготовить себе оружие и вышить плащ с солнечным знамением. Не сказав ни слова, митрополит повел их по ночным улицам. Стража шла рядом, освещая дорогу факелами. Микола держал Софью за локоток, чтобы не споткнулась. Узкие улицы вели их вверх по холму, ноги скользили по мокрому снегу. Каменные дома сменились темными худыми деревцами: их когтистые ветки царапали рукава, норовили попасть в лицо. Тропинка вела выше, к церкви. — Это древнее место, намоленное, — тихо сказал Микола. — Его построил святой Феодор, — вдруг донеслось от Владыки. Софья склонила голову, не смея поднять взгляд. Так и глядела на свои башмачки, пока они не остановились. Церкви на холме было уже больше пяти веков, она стояла здесь еще с тех времен, когда Дораполь был эйдосской колонией. За долгие годы здание покосилось на один бок, там, где осел холм. Днем это хорошо было видно снизу, из города, но не сейчас. Темным исполином высился храм над пришедшими: в нем было величие, но не радость. Софья перекрестилась и еле слышно попросила прощения у Господа. За себя, свой вид и мысли. Владыка вошел в церковь первым. Возжег огни, и только тогда Микола с Софьей смогли войти, оставив стражу на морозе. Исидор стоял перед алтарем, словно древнее изваяние: в шерстяной серой рясе, без единой золотой нити. Софья ощутила робость, которой не было даже перед великим князем и митрополитом Константином. Как ребенок, она не знала, куда деть взгляд. — Этот храм был создан в предупреждение всем, кто придет после, — сказал Исидор. — Софья, имя твое — имя царицы, даровавшей Эйдосу справедливые законы. Услышав свое имя, Софья сжалась, склонила голову ниже. — Закон человеческий справедлив, покуда соответствует правде Божьей, — продолжил митрополит. — А правда такова, что святой Феодор оставил нам послание. Через руки его Господь и поныне говорит с нами. Взгляни, дитя, и ты поймешь, что никто из нас не может по-своему уразумению судить о том, что видит лишь Солнце. Софья несмело подняла взгляд. Света хватило, чтобы разглядеть фрески на стенах. Потускневшие за века, они хранили мастерство святого Феодора, божественную искру, которую когда-то нес в себе первый человек. — Я не понимаю, — вырвалось у Софьи. Слева от алтаря черный Змей пожирал Солнце. — Это морианская ересь! Голова кружилась. Хвост Змея уходил к потолку. Раскрыв пасть, он толкал Солнце вниз, к морю. — Вовсе нет, — сказал Микола. — Это знамение. На берегу моря стояли люди в белых погребальных одеждах. Вскинув руки к небу, они безутешно рыдали, моля о спасении. Софья подошла ближе, опустилась на колени перед скорбной процессией. Чьей-то рукой на фреске было выцарапано прямо поверх фигур: “Покою нет бедным”. Софья сжала губы, пережидая жар в груди. Так же страдали и глиничане, лишившиеся души в ночь Полюдья. — Владыка, — обернулась Софья, не поднимаясь с колен, — почему же мы с Миколой остались живы? — Чтобы нести весть. О наступающем зле и о любви, которая способна его сдержать. — Но как же… Почему же… — голос сорвался, забулькал в рыдании. — Чтобы мы стали вестниками, погубить столько людей? Неужели весть должна быть такой горестной, чтобы найти путь к сердцам? Если так, то я отказываюсь от этой ноши! Ничего мне не нужно, только верните мне моих детей! Микола крепко обнял ее костлявыми руками, потянул вверх. Владыка молчал. — Вставай, доча, вставай. Не сиди на холодном. Не грели ни старческие руки, ни горячие слезы на щеках. Злые слезы. Что они забыли здесь, в этом древнем, пыльном городе? Микола за тем привел их сюда, чтобы дать откровение? Непрошенное! — Даже если сердце не принимает правды, назад уже никогда не вернешься, — спокойно сказал митрополит. — Дело не только в Глинице. Весть дана не только для живых, но и в утешение мертвым. Отныне каждый, кого ты встретишь, будет видеть в тебе или мученицу, или ведьму. Разубеждать их — значит, сходить с пути. Время безжалостно к тем, кто считает, что имеет его в избытке. Все знамения были описаны задолго до нас, но нельзя безропотно ожидать их наступления. — И что же нам делать? — отчаянно спросила Софья. — Знамений будет все больше с каждым днем. Святой Феодор предсказывал, что в мир выйдут неупокоенные души, алчущие жертвы, но на самом деле — любви. Дело знающего — помочь им обрести путь домой, к Господу. Ищи детей своих, Софья Вольговна, но не забывай, что отныне ты несешь знание о делах, творящихся под Солнцем. — Почему же я? Почему? Слезы высохли. Софья вспомнила об отце и о других, кого не было в Глинице в ту ночь. Тоска по дому в один миг стала такой сильной, что заболело сердце. — Дочка, — ласково сказал Микола, гладя ее по волосам, — все потому, что в тебе есть сила нести такую ношу, как любовь к человеку.