Полюдье

Первые люди, пришедшие из Ашмера, несли красные львиные стяги, ибо лев как солнечный луч — прекрасен, но таит в себе опасность. Ашмерские львы когда-то доходили ростом в холке до взрослого мужчины, а поднявшись на задние лапы, и вовсе могли свалить дерево. Та земля, что взрастила их, была полна чудес. Пока племя Андера и Фрейи скиталось во тьме, они набредали на озера, водопады и кипарисовые рощи и пугались их, ибо не знали, что перед ними. Были и те из людей, кто скрывался во тьме и не откликался на зов — то были Эребий и его потомки. Стяги их были черны как ночь и несли на себе знак змеи. Много крови повидала Святая земля, первая колыбель человечества. Много зла свершилось и ещё свершится. Смешались люди, разбрелись так, что и не поймешь, чьего роду и племени. Потомки Андера и Фрейи бежали на острова и погибли под пеплом Амвона. Их следы затерялись, растворились. Отныне никто не мог назвать себя от крови их, и потому пути к Золотым чертогам были забыты. Наступило время исканий и сомнений. Кипарисовые рощи Ашмера безмолвно взирали на Солнце. Иссякла древняя мудрость, сменилась свежей глупостью. Пала благословенная Эйдосская империя, разбросав осколки былого величия, и более никто не мог услышать глас Божий. Триста лет тому назад в Эйдосе родился проповедник по имени Александр. Был он епископом Тальфы, прибрежного городка: в древности там скидывали людей со скал, чтобы задобрить морских богов, а теперь вешали еретиков. В дни болезни Александру явился неопалимый Посланник — так звали тех, кто усердием и молитвой заслужил место в Золотых чертогах и теперь мог спускаться к людям, чтобы передать Отчее наставление. Было сказано Александру, что в церкви поселилось великое зло и изгнать его может только священное пламя. Вскоре в столице дотла выгорел Гелийский собор — резиденция патриарха. Большое, большое горе, чьи отголоски слышны до сих дней. Что же сделал епископ Александр? Ничего лучше не придумал, как отвернуться от церкви, что его вскормила: он вдался в ересь и стал проповедовать ее на Севере. Так и родилось морианство, вера отступников, поклоняющихся тьме. Не за тем Господь явил людям Солнце, чтобы они боялись его света, но мориане считают иначе: для них Господь никогда не открывал своего лика. Скорбные люди эти мориане, верят в то, что смогут отыскать пути во тьме, но не понимают, что не страданием, а трудом надобно мостить дороги. Ночь — для благого сна, а день — для молитвы и созидания. Александр, как и Микола, видел вещие сны. К нему приходил Неопалимый и сказывал о грядущем. О смерти земного мира и наступлении Горнего. О Змее, первом Божьем дитя, и о великой битве с ним. Когда наступит время, восстанут мертвые и в последний раз сразятся со злом. А поведет их вождь, равных которому не бывало. В Эйдосе считали эти откровения ересью, как и все Александрово учение. Но мориане настолько расплодились за века, что обвинять их становилось бессмысленным: так и замерла борьба, порой вспыхивая гонениями по морскому побережью. В ортодоксии верили, что вся земля, освещенная Солнцем, — благословенна, оттого стремиться в Божьи чертоги надо не за тем, чтобы сбежать от земных страданий, а для того, чтобы стать Проводником для заблудших. Тех, кто обретал Божью благодать еще при жизни, почитали святыми: после смерти их имена звучали в молитвах и богослужениях. Мир под Солнцем не может исчезнуть, ибо он создан из любви Господней, но все же — вести о Глинице возродили в людях языческий страх смерти. Ведь если близится конец времен, для всех ли хватит места в новом мире? Дораполь тоже не избежал этих тревог. Как бы ни старались мальчишки защищать Софью, слухи не прекращались. Из Глиницы по весне всегда прибывали суда, а теперь их не будет. Некому больше торговать посудой, переливающейся бликами на солнце, некому везти в Глиницу эйдосское серебро. Ближе к Таянию, последнему дню зимы, в Дораполе подняли шум рыбаки. Отправившись поутру к пристани, чтобы погрузиться в свои быстроходные лодочки, они обнаружили горы рыбы, выбросившейся на берег. Ту, что еще трепыхалась, вернули в море, а мертвыми занялись наглые чайки. Слетелось их столько, что белые тушки закрыли собой берег, спрятали рыбу и камни. Когда Микола пришел к рыбакам, то спросил их: — Добрые люди, отчего рыба погибла? Высокий, загорелый эйдосец буркнул “Шторм” и продолжил сворачивать сети. Никакого шторма ни ночью, ни утром не было. Волны ласково омывали берег, безразличные к рыбакам и их добыче. Тысячи лет его воды давали приют морякам, тысячи лет моряки гибли, застигнутые бурей. Так будет всегда, покуда Солнце согревает морские просторы. Вскоре Миколе приснился святой Дионисий. Тот сидел в монастырском дворике и стругал посошок. Микола спросил его: — Отче, правду говорят, что скоро проснется Змей? Дионисий поднял взгляд, сощурился от солнца, греющего Миколе спину. — Сынок, даже если и проснется, чего нам с того? — Как чего? — опешил Микола. Во сне он был молод и заикался от волнения. — Он же нас пожрет. — А ты о душе думай, а не о теле — душу не пожрет, не переварит. — И что с нами будет? — Если будем чисты в помыслах и делах, Змей нами подавится. Ведь чем больше благодетелей — тем крепче душа. За тем и возделываем добро, чтобы дать отпор злу. — Мориане говорят, что после мы вознесемся на небо. Дионисий засмеялся тихим, хриплым голосом. — Зачем же тогда Господь создал землю, если мог оставить одно лишь небо? Потому, что земля под Солнцем — наша вотчина, и беречь ее — значит почитать Отцовское завещание. Верно. Не каждому дано стать святым — да и не нужно. Святость — тяжкое бремя, ведь никто из людей не даст тебе совет, кроме тебя самого, и путь твой будет одинок. Что ждет в конце этого пути, Микола не знал. Святым он не был; весточки от Господа получал через птичек и сны. Но что-то изменилось за последние годы, и теперь послания сыпались на голову, словно град. В день Таяния над Дораполем взошли три солнца, сияющие между собою, и от них три столпа до самого моря; сверху набок завалился месяц, тонкий, как дуга. Горожане выходили из домов, собирались на берегу, чтобы увидеть знамение. Кто-то плакал, кто-то кричал, поверх голов разносился гул стенаний. Миколе не было страшно, но он боялся за людей. Гудящая толпа единым потоком отправилась к церкви, чтобы испросить утешения у митрополита. Женщина в толпе споткнулась, чуть не упала под топот сапог по деревянной мостовой. Микола придержал ее за локоть и сказал: — Ты, дочка, не иди за людьми, а поди домой: там помолись и займись делами. Так и мысли дурные уйдут, и Боженьке приятно будет. Вот и Микола пошел домой. У ворот собрались люди: гневное посольство во главе с каким-то надутым купцом. Микола остановился, чтобы поглядеть. — Эйда! Выдавай беглянку! — закричал купец, стуча большим кулаком по воротам. Загрохотали копыта по мостовой: ко двору подоспели иштаки верхом на конях. Их было меньше, чем недовольных горожан, но крепкие, стройные скакуны вызывали трепет. Люди попятились в стороны, но быстро очнулись: — Пригрела ведьму! За воротами надрывно лаял пес. Темир-бай во главе иштаков звонко шлепнул кнутом по мерзлой земле, никого не задев. — Чего разорались! — воскликнул он. — Госпоже Эйде не доверяете?! — А чего ей доверять! — Тащит всяких! Ворота отворились с громким, протяжным скрипом. За ними показалась Эйда, одетая по-домашнему, простоволосая, опирающаяся на посошок — Миколе с пригорка было видно хорошо. Толпа притихла. — Ну. Чего пришли? — недовольно спросила купчиха, будто отчитывая детей. Глава посольства вышел вперед, расправив плечи. — Госпожа Эйда, это верно, что ты приютила у себя ведьму? — Никаких ведьм я не знаю, а гостья моя — бедная вдова. Вам бы постыдиться: на кого злитесь? На женщину, что все потеряла: и мужа, и детей, и дом ее теперь сожгут, а из добра у нее лишь один сундук с приданым дочери, которой нет! Вместо того, чтобы орать, пожалели бы! — Так она их всех и погубила! А теперь и нас погубит! Микола спустился с пригорка. Протиснулся между людьми. Навстречу ему со двора выбежала Серая, прыгнула на руки, забралась на плечи и зашипела на толпу, словно главный страж ворот. Вцепилась коготками, но Микола стерпел. Встал рядом с Эйдой и сказал, обращаясь не к людям, но к тому, кто их привел: — Добрый человек, ступай домой. Жена твоя молится, и дети. А ты сотрясаешь воздух бранью под светом Солнца. Стыдить тебя не буду. Приходи завтра, а сегодня я буду вести разговор с митрополитом. — И с чего бы Владыке тебя слушать, старик? — фыркнул купец. Эйда засмеялась. — А с того, что перед тобой дураком — сам Микола Странник! — Сам, не сам, а Миколой меня и правда звать, да и Странником, бывает, кличут. А по домам разойтись надо нам, чтобы не плодить зла под Солнцем. Господь посылает знамения не за тем, чтобы мы винили ближних, но чтобы укрепились в вере. Только Ему ведома суть вещей; только Он может судить, чья правда. Посмурневший купец выслушал его и хмуро ответил: — Ладно, Странник, подождем, что скажет Владыка. Но если гнев Божий падет на нас, будем знать, что это потому, что не прогнали ведьму. — Гнев и милость — суть одно: Господь гневается не в наказание, но в учение. Так и милость свою дарит не для питания гордыни, но для смирения души. Из толпы вышла боярыня. Кутаясь в шерстяной платок, она спросила: — Скажи, Странник, правду толкуют, что ты понимаешь зверей? Серая запрыгнула на столб, держащий створку ворот. Уселась, свесила хвост, который подергивался от недовольства. Люди ждали ответа. Микола взглянул на кошку — над ней висели три солнца — и улыбнулся. — Матушка, понимаю животинку, поскольку жил с волками десять лет; а до того пас коров, пока не ушел в монастырь. — И наложением ладоней лечишь? — Любовью и лаской, и Словом Божиим, а большего и не надо. — Покажи. — Сдурела, женщина? — вырвалось у Эйды. — Праведный старец для тебя что шут? — Не гневайся, матрона Эйда, — успокоил ее Микола. — Коли есть больная животинка, приводите; а человека лечить не научен. — И коня сможешь? — выкрикнули из толпы. — И коня, если он того пожелает. — Это как же конь может не желать быть здоровым? — А если хозяева его не любят, — пояснил Микола, — то для него и смерть будет облегчением. Но то — для зверья, а для людей — грех, ибо жизнь для каждого отмерена и определена Господом. Дорапольцы зашумели, загалдели, будто стая грачей. Посыпались вопросы на Миколу: спину точно не полечишь? А дитятку? Утянул ворох зимних одежд, повел по улицам. Три солнца скрылись за облаками, слились в одно. Микола перешагнул порог в хлеву, почуял кровь и навоз: на сене, тяжело дыша, лежала разродившаяся кобыла, а рядом с ней мелко вздрагивал жеребенок. Люди в проеме закрыли дневной свет, но Микола хорошо видел во тьме. — Водички теплой бы. Кобыла взбрыкнула, попробовала встать — не смогла. Дернула головой, задела жеребенка. — Когда родила? — Поутру, — сказал хозяин, — а все не встает и жеребенка не привечает. — Что же ты, дурная? — посетовал Микола. Серая, следовавшая за ним до хлева, юркнула между ног, пощекотав лодыжки пушистым хвостиком. Микола опустился на колени, подполз ближе к кобыле. Та дернулась и опустилась обратно, протяжно выдыхая воздух через широкие ноздри. Из-за пазухи Микола достал сладкий корешок, утоляющий боль, и протянул его кобыле. Она понюхала и слизала с ладони горячим языком. Принесли теплой воды из дома. Микола смочил ладони и обтер жеребенку мордочку, прочистил ноздри и рот от слизи. Серая пристроилась спереди и принялась нализывать бедолаге между ушей. Когда Микола смотрел на Серую, то видел вокруг нее белый свет, так похожий на тот, что окружал Софьиного сына, Илью. Иногда Серая видела сны об Илье: Микола ловил их, подсматривал, но не находил в них правды. Что взять с животинки – ей снилось, как Илюша украдкой подкармливал ее со стола. От жеребенка к матери шла тонкая золотая нить, не видимая никому, кроме Миколы. Он осторожно перенес жеребенка ближе к морде кобылы, еще раз обмыл его теплой водой. Сполоснул руки, ведь надлежит быть в чистоте, когда дело касается души. Перекрестился и принялся вязать на нити узлы, скрепляя их молитвой: — Господи, Защитник и Утешитель, позволь жить этой твари земной и тем, что придут после нее, ибо будут ходить под светом Твоим и радовать глаз Твоих. Сохрани эту душу и здравие ее, чтобы служила человеку, как человек служит Тебе. Узелок за узелком, и жеребенок задышал быстрее, потянулся к матери в поисках молока. Люди, столпившиеся у входа в хлев, притихли. Микола обернулся. Руки его дрожали, натруженные благословенным плетением. Сухих губ коснулась улыбка. На пороге стоял Дорапольский митрополит.