Надежда

      Солнечный луч. Жёлтая полоса на золотистых обоях. Догорающая восковая свечка. Капли застывают на холодном подоконнике. Кипарисовый крестик на тонкой верёвочке, спрятанный под рубашкой. Шелестят старые страницы под тонкими пальцами. И молитвенный шёпот вместо песен скворцов.       И где-то под тёмными ресницами захоронены глаза. В них нет ответа, но есть та магнетическая сила, благодаря которой ответ хочется найти. Космос — такая незыблемая пустота и спокойствие.       Застывший луч на стене пропадает, дойдя до чёрных волос. Он поглощает свет. А после –рассеивает.       На окнах нет решёток, но птица заточена. Заточена в страницах, заточена в голове, заточена Создателем в хрупком мире. Его яркие декорации похожи либо на открытку, либо на Ад. Для райской птицы, рвущейся к свету, наверняка, тяжело. Биться тысячи лет в одной клетке.       — Не врёшь ли мне?       — Разве я когда-нибудь врал тебе?       — Но если это правда…       Память, заключённая в картинки, и чувства, облечённые в строки. Личность, пропечатанная на странице. Нет более жестокой участи остаться герою бессмертным. Набор ли букв или линий — а всё же мир слишком объёмен, чтобы удержать его в паре рук.       — … то есть ли выход?       Достоевский откладывает в сторону книгу и обращается к солнцу, картонному, но, возможно, единственно настоящему. Хоть это и прожектор, выключающийся по воле Его руки.       — Не молчи же! Не молчи!       В глазах лишь бездонный ужас. Заставляет трясти за колени, будто это способно выбить из него хоть одно слово.       — Скажи, скажи, скажи! — Голос хрипит, и, сжимая крепче края рубашки, Николай тихо сдаётся.       Руки, с этих пор чужие, прочёсывает голову, расплетая тугую белую косу. И прикосновения столь успокаивающие, словно деревянным гребнем ведут по прямым волосам, и настолько же легки, насколько некрепок пластилин. А горячие слёзы всё льются и льются ручьём. Так не рыдают на похоронах. Но так рыдали бы те, кто оказался запертым в гробу, будучи живым.       Жёлтая полоска света на стене так и не исчезала.       — Отчего же ты плачешь, душа моя? Ведь и души-то у тебя нет. Уж не болит ли у тебя сердце придуманное? Не страдаешь ли ты по вещам чувственным? Да и чувства твои — лишь шутка свыше…       — Заткнись! Не говори ничего! — и обращаясь к лику спокойному, отчаявшийся шепчет безумно и злостно: — Уж лучше скажи: а сам-то помешанным не стал? Вот это, — и хватаясь за крест, тянет его вниз на себя, пытаясь то ли оторвать от шеи, то ли пережать её, — откуда тогда? Не ты ли мне говорил, что под собой эти украшения ничего не имеют? Не сам ли утверждал, что всё это «блажь и фарс»? Так на кой чёрт верить твоим словам теперь?       Он берёт горячее лицо в холодные ладони, обращается с выточенной нежностью:       — Не верь мне. Чурайся веры любой, как огня. То, что ты ищешь, ты не найдёшь ни во мне, ни в ком-либо другом, ни в чём-либо ещё. Но я знаю, как тебе это даровать. Помоги же мне, Коленька, и обретём мы…       — … свободу?       Финский залив. Над зыбкой гладью летит скученная стая чаек. Свинцовое небо стращает; приближающаяся заунывным ветром перемена не предвещает благого исхода.       — Зачем же нам заморские страны, Федя? — перепрыгивая легко по большим камням, спрашивает Гоголь.       — Болезнь эта поразила весь мир. Мы понесём лишь праведное исцеление…       Корабли на горизонте бесстрашно рассекают воды. Брызги летят, а холод всё и ломит тело. Стоит ли одно судно жизни всех мореходов?       — Ах, только такой ответ от тебя и ждал!       Далёкий восток… Привлекает своей нетронутостью, где скрепы прочнее ствола старого дуба, где широта степей находит дом в маленьком саду. Но где столь старые и мудрые умы до сих пор не ведают об одной неразрушимой истинности.       — И отчего же люди не птицы? Сейчас бы полетели, куда захотим: и на юг, и в Японию, и туда, где «зелёный попугай»…       — Ветра такие тёплые, не то что северные! Погляди: волны-то какие спокойные! Так и хочется прыгнуть к ним, выпить весь океан.       Вишнёвая заря. Чёртово колесо. Все люди здесь связаны одной цепью. Потяни за конец, и всё представление падёт. И только он решил воспротивится железу и судьбе: снять с себя оковы и кануть в Лету.       — Как же мне тебя называть? Хм-м, дай-ка подумать… Может, Дос-кун? А, как тебе?       — Бессмысленно.       — Да брось! Ни в чём нет смысла. Так почему бы ему не отсутствовать в твоём прозвище?       Кукольная улыбка тянется на губах. Её бы стереть, да вот незадача: не у каждого найдётся ластик.       И разольётся на заре кровь всех тех марионеток, что ещё думают о завтрашнем дне, рассвете и о Новом году. Вершитель судеб возместит им солнце, а бездушный соратник — серебристую луну.       И свет серебристой луны разливается по залу. Сентиментальный вальс и «Лунная соната». Серебристые локоны. Белый костюм с чёрными вставками и полосами. Бледная-бледная кожа.       — Друг мой, это ли для тебя свобода?       Скользкий от крови паркет.       — Как же великолепна последняя ночь! И только мы вдвоём при свете полного месяца… Не прекрасный ли конец?       Широкий шаг. Лёгкие вращения, как у падающих листьев осенью и у лепестков молодых яблонь.       — Ты был так благороден, что позволил сделать это именно мне.       Звёзды ближе жмутся к земле, а в воздухе стойкий сладкий запах цветущих персиков, свежей сумеречной чистоты.       — И в вознаграждение ты заполучишь первый и последний танец со мной, твоим верным приятелем! Не лучшая ли награда? Стоит, однако, признать: ты был не менее жесток, доверив свою участь именно мне.       Пластинка в проигрывателе мирно крутится, не сбавляя медленного темпа. Горит настольная лампадка из красного, как майский мак, стекла. Его любимая красная лампадка… С чистым оливковым маслом из маленького бутылька на подвеске.       — Вперёд же, Феденька — раз, два, три.       И переполняющие в груди чувства лезут наружу. И движения так плавны, что запнись о ноги — и Николай непременно свалится, не в силах больше подняться.       — Раз, два, три.       И руки колеблются. Нет той твёрдой решимости, когда палец жал на курок револьвера. Но его ли была решимость?       — Раз, два, три.       Не столь важно. По круговой поруке низвергнется наказание на каждого из них. Ведь руки трясущиеся по локоть в крови. И не отмолить те грехи, сосланные на него им…       — Раз, два, три. …Некогда любимым дорогим другом.       — Раз, два, три.       Мелодия угасает. И холодное тело валится на пол. Вместе с ним на колени падает птичка, с ощипанными крыльями. Прижимает испачканный кипарисовый крестик к губам. И кажется, прольются вместо керосина последние горячие слёзы. Но есть ли слёзы у погибающей твари?       — «Лишь потеряв всё, ты обретёшь свободу». Так ли, Федя? Ах, как же жестока твоя правда!       И горит ясно-ясно кукольный домик. Лишь запах гари, северные ветра, перья, полоски света на траве и сожжёные страницы молитвенника.       Одна только правда утаилась от бедного героя — рукописи не горят.