В затхлой осени прячутся болезни и зашитые шрамами подростки

Джисон ничего не имел против осени. Глупо грозиться распять время года. А Хан не глуп, только немного болен. Старые кеды, распоротые ржавыми гвоздями и пренебрежением подростка, вдавливали жухлую и ссохшуюся траву в топкую грязь размытой обочины. Облезлые деревья торчали сгнившими косточками непогребëнных птиц, почерневшими бронхами. Джисон зябко ëжился, выгоняя из-под куртки мутных, влажных скатов, вылепленных из сгустившегося где-то в оврагах воздуха. Мысленно насаживая на острые ветви деревьев обглоданные стервятниками трупы из просмотренного накануне вестерна и раня о них сетчатку, Хан изредка, по большей части случайно, окунался в небо. Хотя какое это небо? Нескончаемый равномерный струп из студенистых облаков. Он отражался в грязных лужах и Джисон, возможно, наступал в них чуточку более раздражённо, чем бы хотел самому себе признаться, пряча подбородок в потрепанном, местами дырявом шарфе из красной и зелёной пряжи. Подросток нашёл его на чердаке дома, куда недавно переехал с мамой и братом. Шарф походил на истлевший труп, но Хан почему-то не захотел похоронить вещь в братской могиле мусорного мешка, среди того же бесполезного хлама, от которого не потрудились избавиться прежние хозяева. Что сломано - то честнó. Джисон считал так, глядя на вытекающий костный мозг из ощерившейся открытым переломом ноги мальчишки, вопившего и отпаивающего новенькую детскую площадку кровью. Десятки увольнений и один ребëнок с перевёрнутым мировоззрением. Ему пять. Хан убеждается повторно, разрыв в бабушкином саду свежий холмик. В коробке из-под красивых маминых туфель старая-старая кошка, вытянутая прихотью трупного окоченения в нелепую позу. Отец находит его спустя пару часов, вздыхает и зарывает кошку обратно. Ему семь. Вселенная не делает премедикации перед тем, как усыпить детскую невинность, но отчего-то подкидывает Джисону маленькие подсказки. Жаль, что мальчик не умел тогда читать на языке созвездий. Хан расшифровал небрежный почерк проведения в кабинете невролога сквозь тёмную призму снимка МРТ головного мозга. Ему девять и диагноз "эпилепсия" безжалостно ломает хребет. Но не Джисону. Оказалось, что внутри отца не вяжущая по рукам и ногам надëжность, гвозди и чертежи, а разбитые бутылки и крадущееся бешенство - целые скважины и карьеры. Отец смотрел на Джисона так, будто был разочарован его непониманием. Сквозь покрасневшие конъюнктивы, заплывший взгляд мужчины убеждал сына - это ты их вырыл. Мимо проносится школьник на дребезжащем велосипеде - проводник из воспоминаний - оставляя в качестве платы пятна на штанах от брызжущей из-под полуспущенных колёс грязи. Хан провожает его тяжёлым взглядом, вплетает в спицы проклятия, пытается оттереть грязь, быстро смиряется с поражением и продолжает путь. - "Козёл," - вязко думает Джисон, пряча ладони в карманах, среди наушников, плеера, начатых упаковок жвачек и чего-то, что их постоянно подворовывало - "туман и резкие повороты тебе в помощь." Воздух действительно напоминал некачественно разведённый выгоревшей медсестрой антибиотик - полупрозрачная, мутно-белая и не больно-то плотная пелена поднималась прямо до облаков. В такой туман каждый уважающий себя подросток обязан заблудиться, быть сбитым машиной или утопленным в пруду. Хан разрывался от вариантов, не смог выбрать и так и дошёл до школы. Джисон выдохнул свернувшееся в бронхах разочарование и вошёл в ворота вместе с такими же вялыми подростками. Осень так плотно сидела на анксиолитиках, что от её слабого, мерного дыхания накрывало школьников. Они ковыряли утро апатичными взглядами, глотали вместе с туманом уныние, хрустели леденцами и пергаментной листвой. Привычно до безразличия. Хан будто вечность ходит в эту школу. "Будто" потому что три дня. Но исчислять время по часам в этом провинциальном городке глупость. А вы, пожалуй, помните: Джисон болен, а не глуп. В Сеуле подросток носил отцовские часы с пропитанным запахом отчаяния и рвоты ремешком. Здесь же выкинул их в мусорный мешок, обменял на отвратительный шарф. Почувствовал, что так будет правильнее. Маме поступить аналогично не посоветовал, та давно отсчитывает время по умирающим человеческим клеткам и делениям шприца. Хан пытается вспомнить какой урок первым, занося себя в грязных кедах через скрипучую входную дверь в школу. Понимает, что зря занимается самообманом. Ему всё равно. Не только ему. Вообще всем. Никто не сделает выговор за несуществующую и в помине сменку, мятую рубашку и отсутствие жизни в карих глазах. Поэтому Джисон тащится по открытому коридору второго этажа, задумчиво поглядывая на хлипкое ограждение, погрызанное ржавчиной и размытыми туманом надписями. Надо только поскользнуться и вылетишь на спортивную площадку с оторванными баскетбольными кольцами и развороченным покрытием. Царапины на металле складывались признание. Подобное здесь действительно случалось. Может, не раз и, скорее всего, курящие на площадке старшеклассники даже не прекращали тогда свой ежедневный ритуал. Эта школа гнила с равнодушием утопленника, а её душа ходила по лесам туманным колоссом. Гиблое место, но не худшее. Честнее пяти сеульских школ, которые сменил Хан. Они тоже разлагались, но скрывали заражение за красивыми фасадами, улыбчиво-слепыми учителями и учениками в выглаженной форме. А ведь в конце концов все они будут завалены костями подростков. Что сломано - то честнó. Джисона успокаивала треснувшая табличка с номером его кабинета. Честность уродлива, непргорвариваемая аксиома, но так уж вышло, что с уродством Хан имел близкое родство, а потому не боялся, жал ручку двери, словно сдавливал покрытые гнойными нарывами пальцы. В классе анатомический театр. Только тела для вскрытия нет. Но лишь на первый взгляд. Просто оно невидимо здесь, между сгрудившихся у парты Чхве Бомгю подростков. Если не брать в расчёт насильно выдернутую сюда астральную проекцию, то обсуждаемое тело наверняка сидит в соседнем кабинете и торопливо скатывает домашку или же ещё плетётся в тягучей грязи к воротам обезображенной школы. - О, новенький, - у Бомгю до странного знакомая улыбка; Джисон видел её по Дискавери в передаче про гиен - чего в дверях застыл? Присоединяйся. Хану не интересен даже собственный мозг. К копанию в чужих внутренностях подросток тоже не имел страсти. Он неловко качает головой, будто роняет её по дуге на секунду. Старается не смотреть в глаза одноклассников. Особенно Бомгю. - Я только закинуть портфель, - голос хриплый, но ровный, будто сплетëн из палочек Коха - хочу подышать перед уроком, препод больно душный. Подростки одобрительно смеются - зелёный свет. Джисон проскальзывает к парте у стены, рядом с расписанным матерщиной стендом об исчезающих видах из Красной книги. Бросает рюкзак на разболтанный стул без спинки, в нём что-то хрустит и звенит. Хан даже не пытается вспомнить брал ли учебники. Куртка и шарф летят на парту, испещренную школьными заповедями, просьбой не пускать Черëн на крышу и советом проверить пасть пса Чонгука (между его зубами, по словам неизвестного осведомителя, ещё можно было отыскать кусочки мозгов Сынмина). Джисон бы испугался этих откровений, если бы не понимал шестым чувством, что одно уже случилось, а второе произойдёт не в его прошлом. Хан умеет читать на языке созвездий. Жаль, что с переезда он так ни разу не увидел звёзд. Подросток только слышит иногда по ночам их шёпот сквозь ватную прослойку облаков. Они знают, что Хан подслушивает не по своей воле и это радует их. Звëзды циничны и созданы не для влюблённых. Джисон знает, они сами ему рассказали. В одной рубашке холодно, но подросток знает школьный этикет. Уйти в куртке равносильно признанию в бегстве. А если бежишь - значит боишься. Хан вновь оказывается в открытом коридоре. Туман оставляет следы босых ног и отпечатки длинных пальцев на окнах в класс. Душа просится вернуться в пораженное распадом тело. Бессмысленно. Школьники напоминают Джисону паразитов, кишащих в трупе здания. И среди них он чужак, потому что не пирует с ними в гниющем теле, а разлагается сам. Рубашка практически ощутимо промокает от прикосновения холодной влаги. Подросток стискивает зубы, понимает, что дрожит, обнимает себя и растирает плечи. - "Терпи," - укоряет внутреннего плаксу Хан - "нам нельзя в класс раньше звонка." Джисон знал, что кто бы ни был предыдущим предметом обсуждения, одноклассники уже скинули его внутренности в биологически опасные отходы и положили на патологоанатомический стол самого подростка. Чхве Бомгю - лакмусовая бумажка, индикатор общественного мнения. Хан не раз видел таких, как он. И ни разу им не понравился. Школьникам некогда копаться в богатом внутреннем мире Джисона и составлять мнение о его личности. А вот фенолфталеиновые подростки обожают этим заниматься. Хан знал, что не сможет долго избегать Бомгю, видел, как поблескивают в его глазах скальпели и зажимы. Пытливое любопытство от любопытных пыток мало чем отличается. Особенно у тех, кто одержим анатомией чуждого разума. Мысли протащили кеды и Джисона по всему этажу и смазали восприятие действительности. Поэтому Хан не сразу разобрал отчего его желудку хочется вывернуться наизнанку. В нос ударил премерзкий запах гниения. И это пахли не трупы, замурованные в стенах школы. Хан схватился за нос, хоть и прекрасно понимал, что подобный жест ничего не изменит. Подросток просто хотел унять панику, ведь понимал, что за предоставленные снисходительной вселенной жалкие секунды ауры он ничего не успеет сделать. Три дня - ровно столько о его болезни не знали в школе. Теперь Джисон уже не сможет спастись от трепанации черепа. Он слышит, как затачивает инструменты Бомгю. Всë, что Хан успевает - прикрыть голову, прежде чем рухнуть на пол.

* * *

По градации гадостности это утро не дотягивало даже до того, когда Минхо проснулся с проломленным черепом в овраге с забитым землёй и кровью ртом. То есть, в общем-то, неплохое начало дня. Грех жаловаться. Осень лапала рёбра холодными пальцами, заталкивала в бронхи трупики ужей. Но Минхо привык к её невинным издевательствам и не обращал внимания. Часам к четырём вроде должно распогодиться. В кармане джинсовой куртки с декоративными заплатками и целой россыпью значков за участие в соревнованиях его деда (Минхо было глубочайшим образом насрать кто их туда нацепил; это, собственно, матери куртка) грела душу пачка сигарет. Подросток собирался основательно покурить перед физрой и с развязной резвостью спускался по лестнице, периодически смахивая с глаз чуть завивающиеся от влажности выцветшие блекло-фиолетовые пряди. На плече болталась отжатая у икающего первогодки сумка со спортивной формой, в промокших по пути в школу кроссах хлюпала грязная вода. - "Надо будет подсушить их," - решил Минхо, спрыгивая с двух последних ступенек на второй этаж - "в классе батареи не работают. Может, в учительской глянуть?" Мысль пошла рябью потревоженной лужи и потеряла чёткость. Подросток нахмурился и с раздражением посмотрел на столпившихся в открытом коридоре школьников. - "Кого-то хорошенько приложили?" - Минхо почесал затылок, выскребая из-под скальпа желание шугануть нарушителей его деструктивно-меланхолического настроения. В общем-то ничего противоестественного в облагораживании школы кровью и хрустом сломанных костей не было. Подросток и сам порой становился жрецом, преподносящим истлевающему телу школы забальзамированные страдания её паразитов. Однако даже Минхо не кормил свою жестокость по таким утрам, когда на языке смешивается горечь прелой листвы и морфий. - Чего бесоëбите с зари, придурки? - недовольно спросил подросток, концом иглы дырявя круг первогодок. От его небрежного толчка один из глазеющих чуть не перекувырнулся через хлипкое ограждение. Но Минхо было не до его испуганно выпученных глаз и самосохранительной немоты. Подросток не сводил озадаченного взгляда с бьющегося в конвульсиях паренька. На потрескавшихся губах пузырилась нежно-розовая пена, а истончившееся до птичьих костей тело словно пыталось разбить себя об пол. - У него судороги, - пискнула Лиа, вжимаясь в плечо Бомгю, когда на неё набрели резиновые, пропахшие никотином и смолами глаза Минхо - Рюджин побежала за учителем. - Я его раньше не видел, - не звучит как вопрос, но именно им и является. - Он новенький, - торопливо отвечает Йеджи из-за спины Бомгю. - И уже добрался до наркоты? - неподдельно изумился подросток, выгибая бровь и не без отвращения наблюдая за медленно расползавшейся из-под паренька лужей мочи. - Нет, - Чхве Бомгю балабол и провокатор, но Минхо бы врать не стал, побоялся - пару минут назад он был в порядке. - "В школе не торгуют," - подросток бы о таком знал - "пронëс витаминки с собой? Надо будет объяснить, что у нас тут так не принято." Наркоманов в школе не жаловали. Кури хоть до отказа лёгких, но про марки и порошок забудь. Одна из заповедей, кстати. Относительно новая. Звон цепочек на кедах Рюджин напоминал звук порхающей в кандалах феи. Она привела учителя и сбившееся дыхание. Минхо без особого интереса наблюдал за побледневшим мужчиной, не знавшим, как подступиться к припадочному подростку. - Что с ним? - Лиа дёргает остолбеневшего учителя за рукав. Подросток вспоминает между делом, что хотел вскрыть ей горло и посмотреть не прячет ли она там мышат. - У него эпилепсия, - беспомощные взрослые забавнее сенокосца с оторванными лапками - госпожа Хан предупреждала, что у него могут быть припадки... - Так и что нам делать? - звенела запыхавшаяся Рюджин. - Это опасно? - тревожно крутила малиновую прядь Йеджи. Минхо понятия не имел, что такое эпилепсия, хотел курить и дать кому-нибудь в нос. Но почему-то продолжал стоять среди бурлящих беспокойством и любопытством первогодок. - Надо позвать медсестру, - кадык смешно дергался на тонкой шее учителя. - Её сегодня нет, - Лиа точно прячет под связками нечто полевое и пушистое. Пачка сигарет жгла через плотную ткань куртки, грозилась взорваться зажигалка, но Минхо будто прирос к месту, безучастно находясь в безрезультатной суете. Подумаешь, под ногами судорожит чьё-то тело. По шкале гадостности это утро всë ещё не вытягивало до поганого.

* * *

Приходить в сознание всегда отвратительно. Тянешь собственный мозг из топей, рвëшь пальцами нейронные связи по неаккуратности, собираешь линзами расфокусировавшийся, замутненный взгляд, пытаешься вытолкнуть прикушенным, онемевшим языком изо рта густую пену. Штаны промокли от мочи, тревога ходит рядом с ухом и доводит Джисона крохотной трещоткой до бешенства, но сил отогнать её нет. Хан слышит голоса. Они то ли в голове, то ли за километры от него, то ли прячутся под плинтусами. - Ты меня слышишь?! - Он в порядке? - Что нам с ним делать?! - Может переложить его в медкабинет? - Но он... эм... обоссался... До разума Джисона докрадывается понимание произошедшего. Опозорился. Опять опозорился. Надо встать и убежать, но мозг наигрался с его телом и устал. Хан валяется как кукла без ниточек под жестоким любопытством одноклассников. - Ну, мы же не можем оставить его лежать здесь? - Рюджин обводит подростков нерешительным взглядом; никто не хочет принимать решения. Терпение Минхо лопается притаившейся аневризмой, подкравливает между мозговыми оболочками. Парень цокает и присаживается рядом с дезориентированным, вяло шевелящимся Джисоном. Он что-то мямлит, заторможено моргает и неуверенно дышит. Так умирают поражённые змеиным ядом грызуны. Минхо по Дискавери видел. - Будто вы ссыте шанель номер пять и освежителем "ласковый май", - язвительно огрызнулся подросток, заметив на лицах школьников отвращение. Расслабленное тело весит больше и, поднимая Хана, парень на секунду испугался, представив, насколько тот должно быть лёгкий. Перекинув руку Джисона через плечо, Минхо в недоумении посмотрел на него. Первогодка был не тяжелее обволакивающего их тумана и напоминал набитое соломой и воздухом чучело, которое потрошат на полях ленивые вороны. Изо рта Хана медленно стекала и шмякалась на пол с отвратительным звуком кровавая пена, пока подросток в позвякивающей куртке тащил его вниз по лестнице. Джисону казалось, что он на самом деле просто не дошёл до школы и действительно утонул в каком-нибудь затхлом пруду. - "Было бы слишком просто," - мысль собиралась в предложение крохотным бисером, прилипающим к пальцам и разбегающимся в стороны - "и откуда это странное бряцанье?" Извилины трутся о кости черепной коробки сонными змеями, Хан понимает, что скоро вырубится на пару часов, пытается вцепиться в грубую ткань на плече неведомого проводника. Может, его всë-таки возвращают на илистое дно пруда? Минхо дотащил парнишку до единственной душевой в женской раздевалке. Комната напоминала рудимент и ни одна девушка ей бы не воспользовалась. По некогда белым кафельным плиткам капиллярной сетью расползлись трещинки, лениво прорастала везде, где могла надменная чёрная плесень и местами, в углах, шуршали зародыши мха. Сюда даже курить не ходили. Брезговали. Тусклого желатинового света подростку вполне хватило, чтобы отыскать низкую пластмассовую скамеечку и сбросить на неё Джисона. Голова парнишки с глухим звуком ударилась о стену, резанула по атрофированной совести Минхо слабым стоном. - Упс, - прозвучало не очень-то виновато, но подросток успокоил себя тем, что парнишка сейчас мало чем отличается от овоща и вряд ли что-нибудь чувствует. Отставив подальше сумку с физрой, Минхо несколько секунд наблюдал за оттаивающим первогодкой. Слабые шевеления, попытки ровно держать шею, бормотание - Хан выглядел жутко. Как генетическое недоразумение в фильме-клише про поехавшего учёного, который подросток смотрел накануне. Душевая пахла сыростью и беспокойством потревоженного коматозника. Плесень беззвучно ругалась, выплевывала споры, надеясь, что те прорастут в лёгких Минхо. Пусть даже не мечтает, подростка забронировал рак Панкоста и кавернозный туберкулёз. Паренхимы на все болячки не хватит. Пришлось снять куртку, чтобы пачка сигарет не напоминала о себе, ударяясь о бок. Она проклята и в обмен на сомнительное успокоение требовала внимание подростка. Сигареты каждый раз новые, а пачка одна. - "Потерплю," - думает Минхо и сам себя поправляет - "потерпит." Из ржавых труб вода идëт неохотно, с подозрительным грохотом и неприятным запахом. Подросток бы не удивился, если бы узнал, что они забиты чьими-то останками и стучат там не успевшие сгнить кости. Приходится ждать пока вместо бурой жижи из душа польëтся что-то вроде туманного конденсата. Фильтруя пристальным взглядом мутный ликвор школы, Минхо не сразу обратил внимание на заползавшие по коже мурашки. Оказалось, отвратительное, липкое ощущение вызывали глаза Джисона с сухой, шершавой радужкой, напоминающей кору старого клёна. Хан хмурился и вонзал иглы в подростка, брал биопсию, тут же изучал материал встроенным в мозг микроскопом. Минхо нарушение целостности тканей не любил и за просмотр привык брать плату кровью и выбитыми зубами. Он чуть расслабил пальцы. Плюющаяся водянистой рвотой головка душа медленно заскользила вниз, подушечки пальцев неосознанно пересчитывали металлические кольца шланга - подросток будто вцепился в трахею бездушного робота. Сейчас Минхо раскрутит душ и врежет им по носу наглого первогодки, накормит плесень и мох эритроцитами. Широкий жест в качестве извинений. Подросток замирает, отсчитав восемь колец. Его сбивает с мысли насмешка, затесавшаяся в чертах Джисона. Хан замечает растерянность в шерстяных, рысьих глазах Минхо и откровенно усмехается, откидывая голову на плитку. Бесстрашие висельника. - Только один? - школьник снисходительно объясняет неуместную вальяжность. - Ты не в себе? - подросток ненавидит ребусы, пропускает через мозг хрипотцу первогодки и шум воды. - Я не тупой, - Джисон не боится; это бесит Минхо и, возможно, немного подкупает - у тебя на роже написано, что ты собираешься мне въебать. Даже в антуражное место затащил. Я часто теперь тут бывать буду, да? Почему других не позвал? Не хочешь отдавать пальму первенства? Расслабься, никуда не денусь. После приступа только языком чесать и могу. Можем начинать в принципе, не хочется все уроки здесь проторчать. Ты только воду хоть выключи, а то там целая цивилизация микроорганизмов, продрищемся оба потом. Подросток не любил разговорчивых пиньят из мяса и костей. Когда он угрожает можно только скулить и выть, если начнут умолять и ругаться, то ведь прикусят язык, когда удар придётся по нижней челюсти. Но у Хана и так во рту полно сгустившейся крови, ему не страшно ещё поранится. - Я не избивать тебя сюда притащил, - Минхо забирает обещанный подарок у треснувшего кафеля, игнорирует недовольные возгласы мха. Джисон очень хрипло и устало смеётся, но так гордо и бесстрашно, что не вызывает жалости. Подростку вдруг захотелось содрать его роговицу и отковырять кору, покрывшую радужку. Может, из зрачков выбегут тогда крохотные жучки? Хан пронзает булавкой взгляд Минхо, прикалывает к потолку навязчивой идеей, вытаскивая на всеобщее обозрение поселившейся в душевой нечисти. Подростка будто обокрали. Он хмурится, а Джисон прочищает горло и сплевывает на кафель розовую пену. Будто детского мыла с клубникой наелся. - Ой, извини, - язвительность Хана по ощущениям как постукивания стоматологическим зондом по обнажённой эмали - не принимай на свой счёт, просто во рту скопилась, неприятно. - Я мог оставить тебя елозить в собственной луже мочи, - спокойно напоминает Минхо, шаря в потёмках души в поисках привычной агрессии; забилась куда-то и не хочет вылезать. - Ебать ты спаситель, - Джисон вряд ли смог бы поднять руку, но продолжал тратить силы на ругательства - я не просил помогать. Хану было бы неизмеримо спокойнее, если бы подросток уже начал мудохать его. Насилие - самый понятный язык из тех, на котором с Джисоном общались. Несколько секунд Минхо молча анализировал вызов в лице первогодки, а потом просто направил на него струю воды. - Охренел?! - возмутился Хан, пытаясь закрыться от пропитывающей рубашку влаги. - Лучше не ори, а то вода в рот попадёт, - немыслимое подобие вежливости. - Да пошёл ты! - только и успел сказать Джисон, перед тем как его голову обдало мерзотным запахом и водой. Хан зажмурился и закрыл голову руками, сжался, крупно задрожал. Просто холодно, не страшно, совсем не страшно. Отец мыл его так же пару раз, доводил до эпистатуса разницей температур и криками. Но это в прошлом и сейчас, корчась на пластмассовой скамеечке в гулкой душевой Джисон не собирался играть в пожалейку ни с самим собой, ни тем более с этим парнем. - У тебя судороги? Вода перестала литься на Хана и он инстинктивно опустил руки, пребольно ударившись взглядом о лицо Минхо. Тот сидел на корточках напротив него и не шибко профессионально прятал напряжение в точеных чертах. От дрожи с прядей Джисона скатывались крупные капли. Его волосы напоминали подростку колючий чёрный свитер из детства. - На что тебе глаза? - огрызнулся Хан, трясущимися пальцами отводя мокрую чёлку со лба. - А у тебя не очень с дружелюбностью, - прищурился Минхо и потянулся к рубашке парня, успел даже расстегнуть несколько пуговиц, прежде чем его оттолкнули. - Что ты творишь?! - прошипел Джисон, хватаясь за воротник; вышло слишком испуганно, так нельзя. - Раздевайся, - усмехнулся подросток, нащупав пульсирующую артерию страха. - Ты не в моём вкусе, - саркастичность бесполезна, он уже проиграл. - Аналогично. У нас так много общего, - усмешка перекочевала с посиневших губ Хана к Минхо - тебе надо переодеться. Подросток носком кроссовка подтолкнул к Джисону сумку с формой. К широкому жесту Минхо Хан отнёсся скептически. - Мне плевать сожрет твои лёгкие пневмония или нет, - поторопил первогодку парень - но если выйдешь отсюда в таком виде, все решат будто я тут над тобой издевался. Подозрительный взгляд Джисона брал искренность подростка на пробу. Теперь это не раздражало Минхо, а смешило. Он даже забыл ненадолго, что до сих пор так и не покурил. Наконец Хан сдался и, притянув сумку поближе, проворчал: - Почему мне кажется, что подобное никого бы не удивило? После приступа слабость сохраняется до неприятного долго и расстегивать тугие пуговицы труднее, чем выковыривать звезды из монолита ночного неба. Но вариантами ситуация Джисона не изобиловала. Принимать помощь придурошного союзника плесени и жестокости не хотелось. Сам Минхо тоже не стоял без дела, начав ловко расстегивать свою рубашку. На четвёртой пуговице подросток усмехнулся и, подняв голову, провалился в испуганный взгляд Хана. Его глаза казались сейчас непропорционально огромными. Того и гляди выкатятся из орбит и поскачут по кафелю или повиснут на зрительных нервах маятниками в настенных часах. - Ты не торопись, - ехидно покивал Минхо, делая вид, что не понимает причины заминки парня - погода и обстановка как раз располагают. - Ты озабоченный? - не выдерживает Джисон; старается предугадать не выползет ли из покрытых влагой трещин ещё один приступ. - Конечно, меня заводят ссущиеся под себя грубияны, - с готовностью отозвался подросток, продолжив раздеваться. Хан окончательно потерял контроль над ситуацией. Он слышал презрительный хохот плесени и безразличный холод тусклого света. Джисона колотило. Энергия перегорала просто для того, чтобы парень не начала стучать зубами. Жест слабака. Стиснув покрепче челюсти и себя, Хан кое-как встал, опираясь ладонью о скользкую стену душевой. Смотреть на Минхо Джисон не хотел. Ничего хорошего в его взгляде он не увидит. В лучшем случае - презрение, в просто отвратительном - сочувствие. Ни того, ни другого отношения к себе Хан не хотел. В кедах хлюпала вода, верный признак будущих соплей и кашля. Джисон полз по стеночке и прикидывал как дотащить себя до дома. Или то, что от него останется после Бомгю. Хан не сомневался, что одноклассник наблюдал за приступом из первых рядов. - На, - перед парнем опустилась рука Минхо, преграждающая путь и одновременно протягивающая белую майку - развёл драму. Джисон нахмурился и недоверчиво посмотрел на подростка. Его плечи оказались настолько бледными, что билирубиновый свет делал их иктеричными. Рубашка свисала из-за пояса скинутой кожей и грозилась вот-вот соскользнуть на мокрый пол. - Тебе надо чем-то вытереться, - объяснил Минхо, впихивая в холодные пальцы Хана майку - не стой столбом. Джисон оцепенел не от внезапного милосердия подростка и не от того, что его извилины окончательно закоченели. Парень не отрывал шершавых глаз от ровного шрама, белой дугой выступающего под двенадцатым ребром на правом боку адепта гниющей школы. - У тебя была операция? - Хан впервые посмотрел на Минхо без враждебности; тому даже неспокойно стало. - Типа того, - уклончиво съехал подросток и накинул рубашку на плечи - не морозь тут жопу долго, ладно? И свет не забудь выключить. Не дожидаясь ответа Минхо подхватил куртку и вышел из душевой. Дверь на всякий случай прикрыл не слишком плотно. Школа, конечно, мертва, но вдруг душевая всë ещё переваривает детей? Сигареты болезнетворными свирелями напоминали о себе из плена пачки. Подросток зажигает бумажную хранительницу таинства канцерогенеза прямо посреди коридора. Проходящий мимо учитель географии не говорит ему ничего. Преподаватели - взращиватели будущего. Так зачем волноваться о Минхо? Жить долго ему не светит и всех это устраивает. На этаже первогодок в кабинете у самой лестницы шумно. Замену учителю по алгебре так и не нашли. Как и его самого. Поэтому на зелëной доске нацарапаны страницы и номера упражнений. Пустая формальность и трата мела. Никто задания не выполнит. Обведя класс внимательным взглядом, подросток замечает Феликса. Тот сидит закинув ноги на парту и мечтательно смотрит в окно. Отросшие светлые волосы пестрят косичками и крохотными яркими резиночками. Из таких обычно плетут браслетики. - Йоу, Ликс! - Минхо весело окликнул друга, проходя мимо Юнги и Хосока, разбивающих плюшево-небесную голову Субина о парту. - Какими судьбами? - жидко-солнечную улыбку Ëнбока портила ссадина на губе. - О хранитель тепла и почек, - театрально поклонился подросток, засверкавшему дешёвыми стразами Феликсу - одолжи свитер раздетому до гола другу и объясни почему ты весь в грязи и синяках. Парень запрокинул светлую голову на тонкой шее и рассмеялся. Напоминало бьющийся сервиз или качающееся на ветру колокольчики. - Я бы, конечно, предпочёл любоваться на твой торс, - подмигнул стеклянно-прозрачным глазом Ëнбок и полез в большой фиолетовый рюкзак - но почки тебе ещё действительно пригодятся. Минхо с почтением принял из рук друга тёплый серый свитер, становясь зеркальным отражением облезлого волка с иллюстрации из учебника биологии. - Ну и кто тебя раздел? - поиграл бровями Феликс, наблюдая за тем, как подросток безуспешно пытается втиснуть в джинсовую куртку огромные рукава. - А кто тебя избил? - Минхо уже двигал в голове несуществующее расписание, чтобы начистить рыло гипотетическому гаду. - Никто, - Ëнбок почесал изрядно побледневшие с лета веснушки и недовольно наморщил нос - вылетел на велике в овраг. Кто-то сглазил, наверное. - Да чудо просто, что эта дребезжащая колесница смерти прямо под тобой не разваливается, - осуждающе покачал головой подросток, оставив попытки запихнуть себя в куртку - отожми новый велик. - Что б ты ещё хоть что-то понимал, - отмахнулся Феликс, заведя шкатулочным голосом разговор о гнилом и ужасном. Сигарета дотлевала меж губ Минхо, пепел унылой горсткой спорхнул на грязный пол. Слух подростка резала ругань Юнги и мысль об оставленном в душевой парне.