В затхлой осени прячутся болезни и зашитые шрамами подростки

Джисон почему-то был уверен, что осень была бы спасена ливнем, но он так и не пошёл. Только нелепый моросящий дождик. От такого даже крыша не протечëт. Капли царапали шею, застревали в истонченной красно-зелëной пряже шарфа, мешали Хану думать, отвлекали. Слякоть желудочным соком дороги пыталась переварить уставшие кроссовки подростка. Безрезультатно. Но это пока. Редкие лужи, тонкие и широкие, прямо как блюдца из того старого серванта, что остался после прошлых жильцов в гостиной с выскобленным нутром. На Джисона отчего-то давило его молчаливо-мрачное присутствие. Сервант напоминал вросшую в стену туберкулëму, пережиток прошлого, петрификат забытый или брошенный за ненужностью и очень от этого расстроенный, но всë ещё слишком гордый, чтобы это признать. Слизистый осенний воздух оседал в носу и на коже тиной из затхлого пруда. Хотелось помыться. И утренняя морось в этом нисколько не помогала. В карманах между пальцами вертелся выбитый зуб из упаковки черничной жвачки. Напоминал о пропущенном завтраке и ягодном пироге, испеченном Хëнджуном вчера после школы. - "Надо было всë-таки его попробовать," - укоризненно прикрывает глаза Хан. Время от времени подросток жалел, что у него есть брат. Разочарования матери хватило бы сполна. Джисон знает, что маме страшно за него. Но взрослые боятся иначе. Потёртый, шершавый испуг Хëнджуна подростку куда ближе. А оттого больнее смотреть в запылëнные липкой тревогой и плесневело-пушистым беспокойством глаза брата. Хëнджун сообразительный. Если Хан возвращается домой не в своей одежде и с замыленным взглядом - в ближайшие дни маме придётся забирать его из больницы. В первый раз они всегда перебарщивают. Что поделать? Противоестественное в непринужденном естестве детское любопытство. И Хëнджун всегда извиняется на самом тëплом из известных ему языков. Печёт пироги и хлеб, оставляет на столе, накрыв вафельным полотенцем с оранжевыми котятами. И в каждом выкинутом пакетике разрыхлителя, нечаянно просыпанной горстке муки, крохотном ожоге от противня метастазами селится вина. За себя, астенично-стеклянного, маму - пластилиново-усталую, отца - твердо-хрупкого. А Джисону тошно от собственной вины, нательной, самобытной. Куда в него чужую? Даже кусочек ягодного пирога из песочного теста не влезет. Носок со стегозавром напрочь промок. В единственном числе, несмотря на полоскание обеих ног в луже, потому, что второй с трицератопсом. Разница есть, но глобально не так важно, поскольку и тот и тот чёрного цвета. - "Может, запасные брать?" - всерьёз задумался подросток, уныло подталкиваемый в школьные ворота прибитой к земле едва заметной туманной дымкой. Пожалуй, это не самая умная идея, ведь рюкзак Хана жрал всë без разбора. Начиная от наушников (двенадцать штук, двенадцать!) и заканчивая миксером, который полагалось вернуть соседке. С носками рюкзак расправится на раз два. Школьный двор с примятой сухой травой и чуть более плотной грязью, чем на дороге напоминал местечко для будущего кладбища. Очень уж гармонично смотрелись бы перед догнивающим трупом школы надгробия с трагичными эпитафиями и дешёвые искусственные цветочки. - "Тут до скелетирования недалеко," - почесал бровь подросток, избавляясь от щекочущих кожу несуществующими лапками моросящих капель - "Интересно, после смерти школы, учеников хоронят с ней заживо?" От мыслей парня отвлёк Хван Хëнджин. Он положительной скотомой возник в поле зрения Джисона и попытался положить ладонь на плечо, но промахнулся и рука провалилась сквозь влажный воздух. Хан хмуро посмотрел на подростка, растерянно разглядывающего свою конечность. Наконец взгляд глаз с радужкой из иудейской смолы прояснился. Очень слабо, будто в зрачках зажглись два крохотных ночничка. Хёнджин поднял голову, огляделся. Лихорадочный румянец ползал по щекам, а впалая грудь под чёрным свитером часто и неглубоко опускалась и поднималась. Будто кто-то, похороненный в ней по ошибке, бился о рёбра, пытаясь выбраться. Хёнджин вяло тряхнул головой так, что пряди цвета безлунной ночи упали на лицо. Запустил камешки взгляда куда-то вбок, в сторону ворот, откуда тянулись школьники и выползшее из-под прелых листьев беспокойство. - Ничего по пути странного не видел? - Нет, - Джисон мажет по лицу подростка фантомной глиной; делает слепок, посмертную маску - что-то случилось? Хан не смог бы сказать точно в какой момент анализировать людей и тех, кто ими назывался, стало автоматизмом. Рефлексом, вроде рвотного. Да и не спрашивал он себя об этом, подозревал, что от ответа снова захочется биться башкой о стену и грызть ногти. Поэтому стоило взгляду Хëнджину резко удариться о глаза Джисона, тот тут же приготовился считывать его мысли по трабекулам и криптам радужки. Хван заметил это. По инъецированным склерам рябью пошло раздражение. Слабое, дистрофично-больное. Тяжело поморщившись, Хëнджин опустил голову, спрятался за волосами, счесал корочку с воспалëнного века, вздохнул. - Должно, - веско уронил в грязь подросток - день сегодня будто в самый раз для какой-нибудь хуйни. Сырость уже пропитала куртку, рубашку, кожу, мышцы и дошла до костей, кусая их беззубым ртом. Морось продолжала щекотать лицо и напоминать о грядущей простуде. - А разве здесь не все дни такие? - спросил Хан, протирая лицо от капель рукавом. Ответом был настороженно-предостерегающий взгляд. Хëнджин повёл плечами, провёл пальцами с расслаивающимися ногтями по расчерченными трещинками губам, словно корил себя за разговорчивость. - Бывай, - буркнул подросток и, развернувшись, зашуршал по траве подошвами. Джисон собирался попрощаться в ответ, но вязкость осеннего воздуха забралась в мысли, осела на миелиновых оболочках нейронов, замедляя импульс. Так что когда подросток приоткрыл рот Хëнджин уже провалился куда-то под листья. Наверное, выбирает себе место в призраке будущей подземной гробницы. - "Ну и чëрт с ним," - подумал Хан - "или кто тут у них за главного? Вельзевул? Астарот?" В демонологии Джисон был не силён, особенно местной, поэтому он легко оторвался от мыслей. Подняв воротник куртки и вжав голову в плечи в безнадёжной попытке спастись от моросящих капель - дурной повадки осени, подросток потащился к школе. Сегодня он специально пришёл пораньше, чтобы закончить с началом развлечений Бомгю. Нет смысла затягивать и подкармливать ссохшийся труп надежды неопределенностями. Утро перед школой немое и сонное так что приглушённые крики можно услышать ещё издалека. Хан вздрогнул и медленно выпрямился, сосредоточенно ввинтив взгляд в угол здания. Эти вопли ему кое-что напомнили. Пусть голос был девичьим, срывающимся и меднопластинчатым, но подросток всë равно узнал то, что в нëм было завëрнуто. Так молят о помощи, зная, что её не получат. Голос Джисона так же дрожал и срывался разбивающимся об пол фарфоровыми статуэтками, когда он, рухнув на колени, просил о защите у учителей в первой школе. Тот же скулёж вырывался из глотки Субина, пришедшего к Бомгю вчера не то для индульгенции, не то для эвтаназии. - Она... я никак... Ниннин права! Из-за угла вылетела и ударилась о стену хрупкая как скелет птички девушка. По её рубашке на животе расползлось чернильное пятно. Хан на секунду подумал, это кровь. Подросток бы совсем не удивился, узнав, что здесь она такая. - Это... его кормит! - кричала девушка, сотрясаясь крупной дрожью, проглатывая слова и глазами хватаясь за замерших школьников. Растрёпанные чёрные волосы покрылись россыпью мелких капель, на длинных ресницах дрожал страх, а на лице знакомая Джисону, как собственное отражение, безысходность. Сдавшаяся и безумная - такой Хан видел Карину в первый и последний раз. - Эта та стерва, - фыркнула одна из одноклассниц юноши, стоявшая неподалёку. - Боже, когда она успокоится? - согласилась её подруга. Джисон скручивался внутри, хрустел, как раздавленная банка энергетика под безжалостными ногами подростков. Девушка срывалась, хваталась за волосы, бегала по двору. Беспорядочные слова-бусины из браслета с лопнувшей резинкой сыпались в пожухлую траву. За Кариной из-за угла вылетели двое парней, всклокоченные и оскалившиеся - демоны ракшасы с чёрной и нефритовой головами. Они зло выкрикнули девушке приказ остановиться, но та не послушала. - Ничего себе утречко, - голос Бомгю спокоен настолько, что Хану кажется, будто всё ему просто снится. Медленно повернувшись, Джисон увидел Бомгю, спрятанного в светлую куртку и троих одноклассниц. Йеджи, Рюджин и Лиа укрывались под призрачными дождевиками, держались за локти парня и с любопытством бегали глазами вслед за Кариной.  - Привет, - небрежно улыбнулся Бомгю; он смотрел только на Хана - рано ты сегодня. Не пугайся, такое у нас бывает.  - Разве это не причина пугаться? - подросток всеми силами пытался показать, что не хочет сейчас развернуться на крики Карины.  - Ты привыкнешь, - коротко рассмеялся одноклассник.  - "И это пугает ещё сильнее," - подумал Джисон, но в слух сказал - разве мы не должны помочь?  - Нет, не думаю, - Бомгю со спутницами поравнялся с Ханом и безразлично взглянул на происходящее - Юнги и Хосок разберутся.  Подросток сжал зубы. Бомгю даже на миг не пришло в голову, что он говорил о Карине. Это выводило Джисона из себя.  - Не разберутся, - пискнула под боком Лиа; капли, кажется, шептали ей нечто обидное, разбиваясь о прозрачный капюшон.  Бомгю встретился взглядом с подругой, будто оценивая сказанное. Спустя несколько секунд пожал плечами и вновь повернулся к Хану.  - Не справятся, - резюмировал парень - но переживать не стоит.  Легкомыслие одноклассника спертым воздухом забивало пазухи. Джисону казалось, что его лицо вот-вот взорвется.  Карина кричала и вырвалась, Юнги и Хосок лишь крепче держали её. Девушка казалась такой флюоритово-хрупкой, что сожми кто-то из демонов руку сильнее - она расколется и рухнет в траву зелëно-фиолетовом крошевом. Мëртвая птичка с костями их хрупчайшего минерала. Таких поздно спасать. - Посмотрите, это учительница Ким...  - Учительница Ким...  - Она пришла...  Шёпот школьников раздвинул моросящие капли и долетел до ушей Хана. Джисон повернулся на звук, ещё до того, как осознал о чëм они говорили.  Ким Джису - матерь сухого тепла и беличьих шëрсток. Осень стыдливо отползала от её ног, прячась за учениками и деревьями. Она не смела показаться Джису в своём гниющем унынии.  Завидев приближение учительницы, Карина замерла, повисла на руках стражей школьного беспредела. Юнги и Хосок приветствовали Джису мрачными взглядами.  - "Видимо даже на безумие действует спокойствие учительницы Ким," - подумал Хан, наблюдая за тем, как ласково Джису гладит Карину по щеке.  Ким Джису - сбор мелиссы, чабреца и валерианы, заваренный в немного нескладной самодельной кружке. Эссенция умиротворения, растительный антидепрессант.  Карина совсем затихает, когда Джису приобнимает её и уводит. За учительницей по пятам следуют ракшасы, предварительно облив глазеющих школьников раздраженно-злобными взглядами.  - Я же говорил, что всё будет в порядке, - до отвратительного бодрым тоном произнёс Бомгю; пересчитал шуршащие мыслями и дождевиками головы названых сестёр и ещё одну, нездорово-потерянную - ну что, пойдём на биологию?  Джисон собирался остановить одноклассника, но и на этот раз утро разразилось потрясениями.  Отчего-то звуки всех шагов в этом месте мелко дрожат тревогой и отчаянием. Тем удивительнее, что Бомгю, кажется, узнал их ещё до того, как обернулся.  Воля шипела и плавилась пролитой на раскалённый процессор газировкой, но Хан таки смог заставить себя повернуться и встретиться с новым бедствием. В школьные ворота вбежал Субин, старающийся быть несуразно крошечным для своего роста и беззаветно доверчивым для своего окружения. Парадокс запрятанный в небесной голове, предназначающейся лишь для того, чтобы быть в конце концов кем-нибудь разбитой.  Сломанный несколько дней назад нос слабо кровоточил. Субин машинально утирал его рукавом перепачканной в земле и слякоти куртке. Он тяжело дышал, тëр губы пальцами и едва держался, чтобы не расплакаться.  Подросток схватился за Бомгю взглядом, если бы не нашëл его, наверное, вцепился бы в волосы. Такой человек Субин. Высокий, но без корней.  - Я хотел их найти, - подросток ступает медленно, шатко, будто боится надломиться под тяжестью поселившихся на плечах несчастий - пойти в лес...  От Джисона не укрылось, как тень страха выскользнула из зрачков Бомгю, заползла под дождевик Йеджи, пробежалась по малиновой пряди, свалилась к кедам Рюджин, зацепила цепочки на них, и, наконец, провалилась в кармашек Лии. А Субин продолжал:  - Но я испугался, Бомгю, я такой жалкий... Я ничего для них не могу сделать... Уже ведь поздно, Бомгю, верно? Поздно?  Вопросы слабые, невесомые. Их быстро прибило к земле моросью. Под ней же сгибался и таял сам Субин. Хотелось подставить руки и поддержать его, но Хану отчего-то казалось, что никому уже здесь не помочь.  - Идëм, - коротко сказал теряющему кровь и жизнь подростку Бомгю.  Джисон рад был, пожалуй, что из голоса одноклассника начисто пропало веселье. 

* * *

Cuon alpinus смотрел на Хана со стенда про вымирающие виды из Красной книги выколотыми глазами. Подростка это не пугало. Они подружились на прошлой математике.  Класс шелестел перемолвками о видеоиграх и промокших кроссовках. Джисон ждал биологию, поглядывал на пустующую парту Бомгю и вспоминал о пироге Хëнджуна. Невыносимо хотелось есть.  - "Может погрызть штукатурки?" - в отчаянии думал Хан - "Кальций и плесень. Звучит питательно..." Мысли подростка были грубо прерваны распахнувшейся дверью. Еë будто попытались снести.  Подросток развернулся и настороженно взглянул на невысокого черноволосого парня в кожанке. Тот оглядел класс глазами-коршунами и быстро настиг вмиг побледневшего школьника у окна.  Судя по отсутствию реакции у остальных одноклассников, им ничего не угрожало, но Джисон всë равно постарался максимально слиться со стеной.  - Чанбин, я всë объясню! - жертва вскочила из-за парты и выставила руки перед собой, но это лишь разозлило подростка.  Чанбин неумолимо направился в его сторону. Отвлекшись на них Хан едва не пропустил момент, когда в помещение практически бесшумно вошëл Минхо.  Сперва Джисон хотел с ним поздороваться, но связки как-то сами собой повисли безвольными мотыльковыми крылышками. Подросток не сразу понял, что засмотрелся на его профиль и небрежную усмешку.  Минхо быстро почувствовал повышенное внимание к своей персоне и плавно обернулся к Хану. Его взгляд готов был вбивать гвозди в лицо наглеца, но парень, похоже, растерялся, узнав, что это был Джисон.  Пойманный за оба глаза подросток почувствовал как покраснели уши и явственнее подступила к горлу тошнота (или это от голода?).  Минхо усмехнулся. Приветливо, почти приятно, но чуточку надменно, кажется.  Они бы так и пялились друг на друга, если бы Чанбин не протащил за шкирку мимо Минхо бледного парня, грубо рыкнул на ходу:  - Идём.  Минхо коротко усмехнулся и, непринуждённо, размашисто отсалютовав Хану, исчез за дверью.  Красивый. Как последняя затяжка перед смертью.