Hope you won’t let me go

— Помоги… мне… Хриплый шепот раздался на той стороне телефона. Голос был таким тихим и… сломленным? Таким непривычным и чужим. Словно человек, которому принадлежал этот голос был на грани смерти. Стоп. На грани… чего?! Холодный пот выступил на спине Хайтама в тот самый момент, когда он смог сопоставить услышанное и имя Кавеха на экране телефона, обрамленное розовыми сердечками, которые тот сам туда поставил еще в день, когда записал в телефон соседа свой номер, что было довольно давно. Хайтам почему-то не стал исправлять это раздражающее недоразумение, над чем Кавех любил подшучивать в любой удобный момент. Но сейчас мысли о розовых сердечках были совсем не к месту. Хайтам резко вскочил с кровати, на которой мирно читал книгу последние несколько часов. Сердце отбивало какое-то ненормальное количество ударов в минуту, отдавая своим гулом прямо в уши. Он даже уже и не помнил, когда последний раз волновался настолько сильно, но времени на то, чтобы взять себя в руки и успокоиться совершенно не было. — Где ты?! — всегда спокойный и размеренный голос тут же переходит на крик, с потрохами выдавая состояние говорящего. — Что с тобой случилось? — уже чуть тише. Даже в таком состоянии Хайтам способен понять, что собственной паникой может лишний раз напугать Кавеха, чего тому совершенно не нужно в данной ситуации. Голос на той стороне телефона никак не отзывается на его вопрос, только шум проезжающего транспорта оповещает о том, что Кавех все еще не бросил трубку. — Скажи мне где ты, и я приду так быстро, как только возможно. — голос звучит умоляюще — нервы Хайтама уже почти на пределе. Он буквально ощущает, как падает в пропасть, глубокую и темную, как постепенно последний лучик света перестает быть видимым за густой пеленой неизвестности. Дыхание сбитое и обрывистое, руки мелко дрожат, сжимая телефон все крепче. Хайтам даже не замечает, когда успевает набросить на себя первую попавшуюся куртку и выбежать из здания общежития на улицу. Все вокруг плывет, голова кружится настолько, что его начинает откровенно шатать. Мысль о том, насколько комично он выглядит со стороны исчезает в тот же миг, как успевает появиться. Ему сейчас совершенно не об этом нужно беспокоиться — Кавех непонятно где и неизвестно что с ним случилось, время следить за собственным состоянием определенно не предусмотрено в его плане. Внезапно Хайтам слышит гудки. Его бьет осознанием прямо по лицу, как оплеухой, в которую не постеснялись вложить как можно больше силы. Затуманенное паникой сознание проясняется, сбитый сердечный ритм не успокаивается, но думать становится определенно легче. Он начинает судорожно набирать номер Кавеха снова, но тот сразу же сбрасывает. Новая волна паники стремительно подступает к горлу, но облегчение накрывает с головой в тот же момент, как Кавех скидывает ему свою геолокацию. Набережная — где-то под мостом. Не так далеко от общежития — быстрее будет добежать. И он бежит. Как в последний раз. Как будто сейчас от него зависит чья-то жизнь, а может и правда зависит? Кавех… Хайтам и правда до ужаса боялся его потерять. Последнюю неделю, что соседа не было дома, он буквально места себе не находил, не мог перестать думать о нем, о том, что случилось и был ли он главной причиной произошедшего. Чувство вины нещадно пожирало его с головой, не позволяя сосредоточиться на собственных делах. Все валилось из рук, не получалось сделать нормально даже банальное задание, которое у Хайтама обычно не занимало более пары минут. Он перестал носить наушники в комнате в надежде услышать заветный звук поворота ключа в замочной скважине, постоянно оглядывался, не оставляя попытки разглядеть Кавеха в толпе шумных студентов. Но все было тщетно. Его нигде не было. Он просто исчез, оставив в напоминание о себе только вещи, разбросанные по комнате. Хайтам прибрался. Он задыхался. Задыхался, но продолжал бежать, знал, что другому человеку сейчас в разы больнее. Кавех никогда раньше не просил его о помощи, он всегда справлялся сам. Или делал вид, что справлялся? Хайтам уже не знал, что ему думать. Все, в чем он сейчас был уверен — ему нельзя останавливаться. Что бы ни случилось. Он запинается о какой-то камень и падает, сильно ударяясь коленом и ладонями, раздирая кожу до крови, но в ту же секунду поднимается и бежит снова. Больно. Но не больнее, чем Кавеху. Хайтам продолжает читать это как мантру, даже не зная, что на самом деле произошло с его соседом. В его мозге сейчас существует единственная установка — Кавеху хуже. Она неоспорима и неопровержима. Она истинна. Хайтам даже сам до конца не понимает, почему он делает это. Почему бежит, почему старается не обращать внимание на собственную боль, хотя колено, по ощущениям, сейчас просто развалится и он больше не сможет ходить, почему его обычное рациональное мышление перестало работать, как только он услышал этот тихий шепот Кавеха. Жалость? Слишком низко. Нечто большее? Хайтам не знал, как стоит назвать собственное состояние, но каким бы словом его не обозначить — смахивало на какую-то замысловатую болезнь. Не каждый день в медицинской книжке увидишь диагноз — «болен соседом по комнате». Звучало как полный бред, поэтому Хайтам старался как можно быстрее выкинуть эти мысли из головы и сосредоточиться на беге, но колено напоминало о себе с каждым движением. Он был уже совсем близко. Осталось всего лишь перебежать через мост и спуститься вниз к реке, где сейчас и находился Кавех. Так близко и так далеко одновременно. Это расстояние он преодолевает за считанные минуты, оказываясь прямо перед небольшой бетонной лестницей, что позволяет спуститься прямо к воде. Кавех сидит прямо там, кажется, вот он — рукой подать. Но Хайтам замирает, оставаясь на расстоянии около пяти метров от соседа. Он так и стоит, как статуя самому себе, пока сидящий перед ним на бетоне парень не поворачивается назад, замечая его, и одаривает слабой измученной улыбкой. — Привет. — полушепотом. Глаза Хайтама распахиваются в удивлении. Хотя, нельзя сказать, что он не ожидал увидеть чего-то подобного, но… его сердце пропускает удар, когда он понимает, что лицо парня напротив украшают темные пятна синяков и росчерки свежих ссадин, на которых виднеется запекшаяся кровь. Его собственная кровь мгновенно закипает, и Хайтам уже не понимает, на кого он злится в первую очередь: на Кавеха, который позволил кому-то сделать это с собой, на человека, сделавшего это с ним, или… на себя… за то, что допустил, за то, что не смог защитить, за то… что… Хайтам впервые почувствовал то самое, о чем любят шутить все подростки, студенты, да все люди вообще — желание исчезнуть, исчезнуть здесь и сейчас и больше никогда не испытывать это пожирающее с головой чувство вины. Этот человек, Кавех, его сосед по комнате, его… друг? Хайтам никогда не видел его таким. Таким разбитым — в самом прямом смысле этого слова. Весь Кавех сейчас был похож на хрустальную вазу, которую много раз роняли, но она стойко выдерживала каждое падение, оставаясь такой же прекрасной и сияющей, как раньше. Но у всего есть свой запас прочности. Это падение стало для Кавеха последним. Хрустальная ваза разбилась, разлетаясь на множество мелких осколков. Хайтаму почти физически больно смотреть на него такого. Всегда яркий, он сейчас был настолько забитым и измученным, что комок невольно подступал к горлу, не позволяя вымолвить и слова. Ноги все еще не хотели двигаться, но Хайтам сквозь силу заставил себя сделать шаг вперед и сесть рядом с соседом. — Кто? — Отец… Он бил так, чтобы ничего не сломать, но достаточно сильно, чтобы я почти не мог чувствовать конечности. По старой привычке. - в глазах Кавеха можно было рассмотреть всю ту боль, через которую ему пришлось проходить в течение жизни. На губах отразилась вымученная улыбка. - Я… сбежал так быстро, как только мог, но как видишь, недостаточно. Хайтам резко поворачивает голову в сторону Кавеха и хватает его за руку, на что слышит болезненное шипение, и одергивает себя, тихо извиняясь за собственные опрометчивые действия. Он совершенно не хотел причинить соседу еще больше боли, но после услышанного на какое-то мгновение его разум затмила пелена ненависти по отношению к человеку, которого он даже не знал. Желание разбить тому голову о ближайшую твердую поверхность осталась единственной разумной мыслью, заполнявшей его мозг. Хайтам нежно, уже осознанно, обнимает Кавеха за плечи, подсаживаясь ближе для удобства, и, немного развернувшись, прижимает голову соседа к своей груди, одной рукой поглаживая напряженную спину, а другой зарываясь в спутавшиеся волосы. Кавех не плачет. Все слезы уже давно были выплаканы — не осталось ничего, ни единого чувства. Он ощущал себя как пустой сосуд, на дне которого образовалась дырка, вследствие чего оттуда вытекла вся вода. Кавех просто прикрывает глаза, позволяя Хайтаму обнимать себя, и по-настоящему расслабляется впервые за последние несколько недель. Чужое сердце стучит громко и быстро, пока свое собственное отбивает самый спокойный на его памяти ритм. Он сейчас не способен даже чувствовать вину, за то, что заставил другого человека настолько сильно волноваться. Почему вообще Хайтам волновался о нем? Почему, судя по его состоянию, он бежал всю дорогу от общаги до сюда, хотя мог просто... вызвать такси? Почему… Кавех что-то значит для него? Тело начало привычно мелко трясти. — Холодно… — голос оставался таким же тихим и слабым. Руки на его теле сжались немного сильнее, но недостаточно для того, чтобы причинить боль телу Кавеха, с ног до головы покрытому синяками и ссадинами. Тепло, исходящее от другого человека, заставляло его чувствовать себя, пусть только на этот короткий миг, но в безопасности. Где-то на задворках сознания появилась мысль, что он хотел бы навсегда остаться в этих руках, ощущая это тепло. Кавех даже не заметил, как начал медленно проваливаться в сон — сказывались недели без нормального отдыха, а также моральная и физическая усталость. Хайтам почувствовал, что тело в его руках полностью расслабилось и понял, что Кавех просто заснул. Аккуратно, стараясь не потревожить его сон, он снял с себя куртку и накинул ее Кавеху на плечи, аккуратно поднимая соседа на руки. Колено снова напомнило о себе острой болью, но в очередной раз было проигнорировано. Держа соседа на руках, Хайтам медленно пошел назад к общежитию, прихрамывая на одну ногу. Ободранные ладони, состояние которых он не замечал до этого самого времени, решили тоже заявить о себе. С каждой минутой он все больше начинал понимать Кавеха, который часто жаловался на то, что проблемы любят наваливаться на него одновременно и совершенно не вовремя. Наверное, это карма. За то, что не понимал, за то, что не считал нужным помочь, хоть сосед все равно бы отказался, за то, что не заметил состояние Кавеха тогда. Когда все еще можно было исправить. Но хрусталь, разбитый на множество мелких осколков, уже невозможно склеить. Хайтам так и шел всю дорогу до общежития, бережно прижимая спящее тело к своей груди. Кавех в его руках мирно спал, не обращая внимание на шум оживленной улицы. Он выглядел таким… слабым, но умиротворенным, как будто все плохое, что произошло с ним за последнее время, отступило на задний план, оставляя место только для обволакивающего чувства спокойствия. Уже подходя к самому общежитию, Хайтам собрал на себе взгляды всех проходящих мимо студентов без исключения. Действительно, кого бы не удивила картина побитого Кавеха, мирно спящего на руках своего «врага», который, к тому же и сам сильно хромал на одну ногу. Но Хайтама совершенно не заботили взгляды всех этих людей, все, о чем он мог сейчас думать — это состояние Кавеха, поэтому, как только он наконец добрался до их общей комнаты — сразу осторожно положил парня на кровать, предварительно аккуратно стянув с него грязную верхнюю одежду так, чтобы ненароком не разбудить, и накрыл одеялом. Сам же Хайтам наконец-то обратил внимание на собственное колено и ладони, что безбожно болели, но все это время он совершенно этого не ощущал из-за волнения о друге. Когда же, наконец, его сознание более-менее прояснилось, ноги сами подкосились, больше не выдерживая вес уставшего тела. Хайтам начал падать прямо на спящего Кавеха, в последний момент успев подставить руки, что оказались по обеим сторонам головы соседа. Упавший на разодранные ладони парень тихо зашипел от боли, стараясь не издавать еще больше звуков. Взгляд неизбежно упал на побитое лицо мирно спящего Кавеха — смотреть было все еще почти физически больно, невыносимо, ему было совершенно неясно, как можно поступить так с таким человеком, как парень напротив — таким солнечным и ярким для всех, но таким сломленным и разбитым для себя самого. Отец… когда Хайтам услышал это слово из уст соседа, его накрыло пеленой ярости, он просто не мог поверить, что член семьи вообще способен совершить нечто подобное, но ни в коем случае не подвергал слова Кавеха сомнению. Хайтам чувствовал себя ужасно, но в глубине души у него таилось тепло и немного… радости? Он был по-своему счастлив, что Кавех позвонил именно ему, доверился и попросил помощи, не собственному лучшему другу, а ему — человеку, с которым у них было больше разногласий, чем точек соприкосновения. Доверял ли Кавех ему? Хайтам не понимал точно, но знал, что тот не стал бы делиться подобным с каждым своим знакомым, что заставляло думать, что сосед все-таки занимал определенное место в чужом сердце. Эта мысль не могла не согревать душу. Хайтам медленно опустился на локоть, наклоняясь над телом спящего друга, другой рукой осторожно прикасаясь к щеке в том месте, где она была не тронула синим. Он осторожно потряс Кавеха за плечо, стараясь не навредить. Необходимо было обработать раны — иначе загноятся. Кавех медленно приоткрывает глаза, просыпаясь, и недоверчиво поворачивает голову на соседа, как будто не помня, кто именно перед ним стоит. Сонный взгляд пробегает по комнате, сосредотачиваясь на знакомом лице, что оказывается достаточно близко, чтобы Кавех мог ощущать чужое дыхание. — Нужно обработать твои раны. — Хайтам старается говорить как можно тише и спокойнее, чтобы ни в коем случае не напугать парня, который и так выглядел не лучшим образом. А что сейчас творилось в его голове — страшно представить. Об этом они поговорят завтра, когда Кавех выспится и отдохнет. А сейчас Хайтам мог только отойти к собственному шкафу, чтобы взять оттуда аптечку и надеяться, что его послушают. К счастью, когда он вернулся, Кавех уже сидел на кровати, тихо ожидая его возвращения. — Разденься, пожалуйста… — Хайтам на секунду запнулся, осознавая, что именно сейчас сказал, но сразу же откинул эту глупую мысль. Какая может идти речь о смущении, когда Кавеху нужна его помощь. Так глупо. Хайтам мысленно дал себе пощечину за такие мысли. Как и на прошлую просьбу, Кавех ничего не ответил, а просто молча начал снимать оставшуюся на нем одежду, раздеваясь до белья. В это раз Хайтам хотел дать себе уже настоящую пощечину. Кавех перед ним — слишком худой, можно было сказать даже изнеможденный, все его тело покрывали синяки и гематомы, расцветая сине-фиолетовой палитрой. Он выглядел таким хрупким; уже разбитым. Практически не осталось мест, по которым его отец не прошелся бы кулаками, ногами? Хайтам не знал, чем именно Кавеха избивали; не хотел знать. — За что он так с тобой… — послышался сдавленный шепот. В голосе можно было легко различить нотки боли, до краев заполняющей сердце Хайтама от одного только взгляда на такого Кавеха. Но он все так же не отвечал, тихо наблюдая, как Хайтам нежно, стараясь причинить как можно меньше боли, которой ему и так хватило в последнее время, начал обрабатывать его раны. Кавех не издал за все время ни звука, молча терпя. Хотя скорее он больше просто не был способен чувствовать боль. В сравнении со всей той физический и моральной болью, что ему пришлось пережить по вине одного человека, все это — казалось лишь слегка неприятными ощущениями. Все его чувства как будто атрофировались, оставляя в том месте, где обычно теплилась нетронутая, девственная часть его души, к которой еще не успели прикоснуться загребущие руки внешнего мира, что так и стремился навредить парню всю жизнь, лишь звенящую пустоту. Кавех ощущал себя мертвым, полой оболочкой, которая не могла больше даже похвастаться своей красотой. Когда Хайтам закончил обрабатывать и перевязывать его и свои собственные раны, Кавех так и остался сидеть на краю кровати, смотря куда-то в пустоту и не реагируя на какие-либо слова со стороны соседа. Хайтам успел не на шутку испугаться и несколько раз мысленно ударить себя за то, что не понес друга сразу в больницу, когда тот внезапно заговорил. — Не мог бы ты… остаться со мной? — Хайтам резко отшатнулся назад. На обычно ничего не выражающем лице уже в который раз за день появилось удивление. Он был застигнут врасплох неожиданным шепотом соседа. Уши немного покраснели, что было почти не заметно из-за отросших волос. Он никак не ожидал, что Кавех может попросить лечь с ним, даже в таком состоянии. Хайтам вообще не мог переварить саму мысль того, что Кавех открыто просит у него помощи уже второй раз за сутки. — Пожалуйста… — Хорошо… — Хайтам осторожно лег на кровать, обнимая Кавеха со спины и накрывая их обоих одеялом. — Отец, он… — тихий голос замолчал на некоторое время. — Он просто всегда ненавидел меня, никакой больше причины нет. Руки Хайтама осторожно сжались на теле Кавеха, нежно прижимая того ближе, стараясь не тревожить раны. — Ты же тоже на самом деле ненавидишь меня, да? Просто делаешь все это из жалости… — Кавех. — строгий голос перебивает его. — Я не ненавижу тебя. И я помогаю тебе не из жалости. — если бы Хайтам сам понимал, почему делает все это… — Тогда почему… — Просто спи, тебе нужно отдохнуть. — Хайтам осторожно, почти невесомо целует парня в макушку, успокаивая. — Поговорим завтра. — Я… — Кавех пытается сказать что-то в ответ, но замолкает и, в тот же миг, проваливается в сон. Хайтам нежно перебирает блондинистые волосы, стараясь не потревожить. Кавех сейчас выглядит таким спокойным и умиротворенным, только внешний вид выдает его ужасное состояние. — Пожалуйста, никогда не молчи. — приглушенный шепот тонет где-то между затылком Кавеха и губами Хайтама. Он еще долго не мог уснуть. Навязчивые мысли необратимо преследовали Хайтама с того самого момента, как он услышал голос Кавеха на другой стороне телефона. Что с ним случилось? Почему он просит о помощи? Почему именно он? Почему он сразу же сорвался помогать? Почему был готов умереть, но помочь? Почему ему так хорошо чувствовать Кавеха в собственных руках? Хайтам не мог дать ни одного ответа на целую тучу вопросов, что разрывала его голову, не давая нормально расслабиться. Он не мог решить, стоит ли ему разговаривать с Кавехом, когда тот проснется, стоит ли пытаться узнать о том, что с ним произошло? Что стало причиной? Имеет ли Хайтам вообще на это право? Кавех даже не считает его другом, так с чего ему доверять свои чувства чужому человеку? Хайтам пытался вспомнить свои взаимоотношения с отцом. Они не были простыми, но никогда чего-то такого, как рукоприкладство по отношению к нему не происходило. Все, что Хайтам получал от своего отца это деньги и наставления, как тому стоит жить. По этой причине их отношения никогда не были хорошими — взгляд на жизнь парня слишком сильно отличался от такового у отца. Их отношения совсем испортились, когда сын отказался идти по стопам отца — наследовать семейный бизнес, а предпочел «какую-то идиотскую лингвистику». Как бы его мать не старалась — помирить их не получилось; оба были слишком упрямы, чтобы просто сесть, спокойно поговорить и высказать свою точку зрения, обсудить возможности и найти компромисс. С тех пор он почти полностью игнорировал существование сына, оказывая только материальную помощь, и то не в открытую — через мать, которая и рассказала Хайтаму, что отец просто слишком упрямый, чтобы помириться первым, хотя и жалел, что тогда фактически бросил его. Смотря сейчас на Кавеха, Хайтаму почему-то захотелось стать для него той самой семьей, которой, по всей видимости, у парня никогда не было. Он жалел; жалел, что только после того, как все зашло настолько далеко он смог осознать насколько этот несносный блондин важен для него, что он уже стал неотъемлемой частью его жизни, поселился прямо в сердце и не намеревался выходить оттуда. Но позволит ли Кавех поселиться в своем сердце Хайтаму? Или уже слишком поздно? Одинокая слеза прокатилась по щеке, заставляя Хайтама широко распахнуть глаза. Когда он вообще в последний раз плакал? Плакал ли он когда-либо вообще? Руки невольно сжались еще крепче на чужом теле, собственное тело начало мелко потрясывать. Кажется, он наконец начал понимать, что чувствовал Кавех все эти дни. Хайтама накрыло всеми теми эмоциями, что он стабильно подавлял всю свою жизнь. Вся эта боль, непонимание, злость и отчаяние одномоментно захлестнули его огромной волной, смывая привычную маску спокойствия и безразличия. Он не пытался успокоиться — решил впервые позволить эмоциям спокойно течь наружу, надеясь почувствовать то желанное чувство облегчения, что должно было последовать за этим жалким, по его собственному мнению, моментом слабости. Он плакал бесшумно, только немного дрожал, обнимая хрупкое тело Кавеха, который мирно сопел в его руках. Где-то в другом конце комнаты телефон, полностью игнорируемый уже который час, разрывался от постоянных уведомлений.