Hope you won’t let me go

— Я удивлен, что вы действительно успели закончить все к сроку. Властная фигура ректора, обрамленная утренним солнцем, выглядела так, словно перед Кавехом сейчас стояло божество, но никак не обычный человек. Хотелось сбежать, забиться в какой-нибудь угол, спрятаться как можно дальше от его давящей ауры. Просто исчезнуть из этого мира. Кавех не спал почти трое суток, чтобы успеть все закончить. Он был настолько вымотан и морально и физически, что у него совершенно не было сил держаться перед этим человеком. — Вы можете идти, впредь, надеюсь, это не повторится. Я все еще возлагаю надежды на вас, как на лучшего студента, каким бы вы ни были ленивым и безответственным. До свидания. Голос ректора эхом раздается в голове. «…ленивым и безответственным.» Кавех ничего не ответил. Он развернулся и вышел из кабинета так быстро, как только могло позволить его физическое состояние. Дверь громко хлопнула где-то на периферии сознания, как будто глубоко под водой. Он бежал. Снова. Это уже стало какой-то рутиной — буквально убегать. От всего. Рука невольно сжала рубашку на груди, Кавех чувствовал, как начинает задыхаться, но не останавливался. Он продолжал бежать по коридорам пустого университета, не заметив, как оказался на уже знакомом ему заднем дворе. То самое дерево, под которым он еще недавно сидел, сейчас возвышалось над ним, закрывая от внезапно начавшегося дождя. Капли, успевшие попасть на него пока он бежал, стекали по лицу, словно слезы, но Кавех не плакал. Он уже давно не чувствовал такой звенящей пустоты на душе. Совершенно ничего. Только холод. Его тело дрожало; это чувство тоже стало привычным и родным, будто Кавех родился с ним, словно так и должно происходить каждый раз. Его обычное состояние. О да, он устал от этого, устал настолько, что его кулак, со всей оставшейся в теле после множества бессонных ночей и часов работы силой, бьет по стволу. Но… снова ничего. Совершенно… ничего. Он не чувствует даже боли. Ударяет снова. И снова. Кожа содрана и на костяшках видны выступающие капли крови. Кавех некоторое время рассматривает свою руку и снова ударяет по стволу. Боли все еще нет.

*******

— Что. С. Ним. Происходит. — Тигнари врывается в библиотеку с таким злым выражением лица, что создается впечатление, что любой, кто попадется ему на пути может стать жертвой случайного убийства. Его рука с грохотом опускается на стол прямо перед Хайтамом, до этого момента мирно читавшем книгу. — С кем? — Хайтам поднимает совершенно лишенный эмоций взгляд на собеседника, пытаясь показать тому, что совершенно не настроен на разговор. — Блять, не зли меня. — Тигнари срывается почти на крик, что библиотекарша громко шикает на него, грозясь выгнать из помещения. — Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю, только не прикидывайся идиотом, я сейчас очень хочу кого-нибудь ударить, и ты пока первый в списке кандидатов. — Я не видел его последние несколько дней, до этого он только и делал, что работал над каким-то проектом. — Хайтам опускает взгляд обратно в книгу, оповещая, что не намерен продолжать разговор. — Вот черт. Было только одно место, где Кавех мог оставаться все это время и эта мысль Тигнари совсем не нравилась. Он поспешно удалился из библиотеки, сопровождаемый недовольным взглядом работницы и нескольких студентов.

*******

Затхлый запах неприятно врезался в нос, заставляя Кавеха невольно морщиться. Сколько раз бы не возвращался в эту квартиру, все оставалось таким, каким он это и запомнил: все те же обшарпанные старые обои; грязный пол, который, по ощущениям, не мыли уже несколько лет; повсюду разбросанный мусор. Создавалось ощущение, что здесь уже давно и не жил никто, но это было не так. Кавех ненавидел возвращаться в квартиру отца — с этим местом было связано слишком много неприятных воспоминаний из детства, большую часть которого он вынужденно провел с этим человеком. О да, его Кавех тоже ненавидел. Всей душой ненавидел. Но у него никогда не было этого выбора, возможности просто оборвать все связи и навсегда забыть о существовании этого омерзительного существа, которое в глубине души он даже не хотел называть человеком, не то что собственным отцом. Каждый раз возвращаясь в это место, воспоминания, что надежно были спрятаны в самом далеком уголке его сердца, всплывали наружу, заставляя Кавеха переживать их по новой. Но все равно рано или поздно привычная картина появлялась перед глазами, напоминая о том, что он, наверное, просто конченый мазохист. В целом так и есть. Белый потолок его детской комнаты давил, словно он находился не в родительском доме, а в психбольнице, куда, будем честны, он и сам не понимает, как не попал еще давно; когда лезвие коснулось его кожи в первый раз. Тогда он очень сильно испугался. То был самый обычный день; вернее, должен был им быть. Когда, на тот момент еще совсем мальчик — ему было всего тринадцать, вернулся домой после очередного изнурительного школьного дня и застал своего отца на кухне с бессчетными пустыми бутылками дешевого пива. Тогда его жизнь окончательно разделилась на «до и после»; рука, занесенная над его лицом, выглядела словно в замедленной съемке, но жгучее ощущение на щеке и металлический вкус крови во рту вывел его из этого забвения, возвращая в болезненную реальность. Это был не единственный удар, доставшийся ему в тот день. «Ты не должен был рождаться, ничтожество». Он ломался, ломался уже очень давно, с того самого момента, когда ему пришлось остаться жить с отцом после развода родителей; мать тогда долго стояла на коленях, обнимала его и плакала, умоляя простить ее за то, что не может забрать его с собой. В тот день он окончательно сломался, переломился, словно тонкая сухая травинка под напором урагана, словно игрушка в руках взрослого, который в очередном порыве злости разломил ее напополам, а затем выкинул за ненадобностью. Кавех той ночью стоял перед зеркалом, запершись в ванной, и разглядывал бесчисленные синяки по всему телу, которые отец заботливо оставлял только в тех местах, которые можно было без проблем скрыть одеждой; фиолетовый след на лице разбавлял привычную картину, добавляя новых красок переполняющему Кавеха отчаянию. В руках он держал лезвие, невесомо проводя подушечкой пальцев по острой грани, словно оценивая, насколько то было острым. На старый кафельный пол капали слезы. Это, очевидно, был не первый раз, когда отец поднимал на Кавеха руку. Такое случалось часто. Этот человек никогда не бил парня там, где это невозможно было скрыть за одеждой, но в этот раз у него окончательно сорвало крышу. На фоне еще не успевших сойти синяков расцветали новые сиреневые бутоны, украшая тело подростка, на теле почти не осталось живого места. Даже смотреть на свое отражение Кавеху сейчас было противно. Он выглядел таким жалким и беспомощным, что невольно еще больше слез покатилось по щекам. Кавех осторожно поднес лезвие к запястью, как будто не решаясь зайти дальше; но разве в нем уже остались причины сомневаться? К прозрачной жидкости на светлой поверхности добавились несколько алых капель. Звон металла, ударившегося о кафель, вывел его из оцепенения. Лезвие, покрытое кровью, упало на пол. Кавеху было страшно. Тело мелко дрожало; он с абсолютным неверием в происходящее смотрел на запястье, с которого неторопливо стекала дорожка крови, контрастируя на фоне почти белоснежной кожи. Ему было страшно. Эта картина… выглядела непередаваемо красиво. Ему было страшно. Он совершенно не почувствовал даже толики боли. В ту ночь Кавех даже не заметил, как алые полосы постепенно покрыли всю его руку от запястья до локтя. Это было… действительно красиво. Кавех лежал на жесткой кровати, рассматривая уже давно затянувшиеся воспоминания детства, украшающие его руки, до боли сжимая тонкие запястья. Он был полностью отрезан от внешнего мира — громкая музыка в наушниках с сильным шумоподавлением напрочь отделяла все звуки от его сознания, позволяя с головой погрузиться в тянущую боль, наполняющую его разум. Количество пропущенных от Тигнари звонков уже приближалось к отметке в пятьдесят; наверное, догадался, где именно Кавех сейчас находился, но желания разговаривать с другом не было совершенно, как и двигаться в целом. Как и жить. Он не знал, когда наконец-то вернется в общежитие, как и точную причину, почему вообще ушел — появилось какое-то непреодолимое желание побыть одному, а в их с Хайтамом тесной комнате это совершенно не представлялось возможным. Кавех уже давно привык чувствовать себя разбитым, но создавалось ощущение, что в последнее время весь мир обернулся против него, с целью окончательно разбить и растоптать и так переломанного вдоль и поперек парня. Кавеху было страшно, что он совсем не может контролировать свои эмоции. Его так долго выстраиваемая маска милого и веселого парня нещадно трещала по швам, грозясь окончательно разбиться без возможности на восстановление. Он не хотел, чтобы другие люди видели его таким, видели его настоящего и знали, что Кавех лгал, что Кавех не такой, каким они привыкли его видеть, что Кавех это тот самый маленький мальчик, который ни на что не способен. «Отец тогда был прав…» Мокрые дорожки слез потекли по его лицу, оставляя влажные следы на старой подушке. Кавех обнял себя руками, стараясь унять дрожь в теле, но все было тщетно. Он уже и не мог сосчитать количество раз, сколько он плакал за последнее время. Вся эта буря негативных эмоций, сдерживаемых им годами окончательно разорвала цепи самоконтроля, которыми Кавех оплел свое сердце, не позволяя выйти наружу. Он поднялся на дрожащих ногах, открыл дверь и вышел на балкон. Тусклые лучи солнца освещали пыльное помещение, что каждую летающую в воздухе частичку можно было легко различить невооруженным глазом. Кавех невольно поморщился и достал из кармана штанов сигареты. Затянувшись, он почувствовал такой привычный сладковато вишневый вкус; ему почему-то стало тошно. Но он не остановился. Горький дым постепенно заполнял легкие, а голова начинала кружиться. Кавеху, в его и так нестабильном состоянии становилось тяжело стоять, поэтому он оперся руками на край окна, высовывая голову наружу. Волосы колыхались от слабого дуновения прохладного ветра, немного отрезвляя и позволяя разуму успокоиться. На лице все еще виднелись высохшие дорожки слез… Глухой удар входной двери оказался гораздо более отрезвляющим, чем ветер.

*******

Как бы Хайтам не хотел признавать этого до самого конца, но он переживал. Кавех не появлялся в их комнате уже порядка недели, что не могло не заставить беспокоиться. Тигнари исправно связывался с ним каждый день по нескольку раз в надежде услышать, что друг наконец-то вернулся и с ним все относительно в порядке, но получал только ответ «его все еще нет» раздраженным голосом Хайтама. Даже Сайно, который обычно не отличался привычкой волноваться за кого-либо, ссылаясь на то, что все они взрослые люди, признал, что данная ситуация не выглядела нормально. Но как бы он не был раздражен, подавить волнение в душе было невозможно. В конце концов, они так и не поговорили после той ссоры, а Хайтам хотел. Он чувствовал вину и непреодолимое желание извиниться, разобраться в том, что происходит с его соседом, знал, что не имеет права просить Кавеха делиться чувствами, только не после того, как все эти годы они так почти нормально и не общались без всех этих бесконечных ссор и взаимных подколок. В нем как будто что-то поменялось. Все происходящее если не заставило его полностью пересмотреть свое отношение, то как минимум задуматься, что его отношение к единственному человеку за всю его жизнь, который действительно стал ему кем-то вроде друга, было неправильным. Но Хайтам совершенно не умел открыто проявлять эмоции. Что бы он не чувствовал, оно как по установке запиралось где-то глубоко в сердце за крепким замком. Хайтам не ненавидел себя за это, нет, напротив, он считал, что это помогало ему не волноваться по пустякам, как это делал Кавех. Отсутствие эмоций было подобием барьера, которым парень оградил себя от общества, не позволяя влиять на его сердце. Жить так было действительно проще. Хайтам впервые задумался, что подобное отношение к людям может сделать больно. Его раньше никогда это не волновало — не было причин. Кавех же стал той самой причиной. Он и не заметил, как сосед стал занимать отдельное место в его сердце, проникнув сквозь надежный замок. Его размышления прервал громкий стук в дверь. — Хайтам, это я, открывай. На секунду его сердце пропустило удар, от мысли, что это мог быть Кавех, но он разочарованно выдохнул, когда услышал голос Сайно. Хайтам медленно поднялся с кровати, на которой лежал все это время, и неспешно поплелся к двери. Ноги ощущались непривычно тяжелыми, а тело немного ломило, непонятно из-за чего, в голове что-то болезненно покалывало, но Хайтам просто проигнорировал все это и пошел дальше. Немного хмурый Сайно стоял за дверью, сложив руки на груди, и всем своим видом показывал, что его что-то беспокоило. — Тигнари сказал тебе? — Сайно медленно зашел в комнату, закрывая за собой дверь. — Что? — Про Кавеха. — А что с ним? — лицо Хайтама как обычно ничего не выражало, но присмотревшись, можно было бы рассмотреть искорки беспокойства в глубине его глаз. — Он не вдавался в подробности, но Кавех, скорее всего, сейчас у отца. Хайтам немного расслабленно выдохнул. — Я бы на твоем месте не стал радоваться, — сказал Сайно, заметивший изменения на лице друга. — Тигнари сказал, что это не самое приятное место. — Он хотя бы не на улице. — Я тоже сначала так подумал, но по словам Тигнари, возможно, окажись он на улице, это было бы даже лучше для него. «Так вот что он имел в виду тогда, в библиотеке.» Хайтам нахмурился. Головная боль становилась сильнее, не позволяя более себя игнорировать. Он немного дернулся, что не укрылось от глаз Сайно. — Я тогда пойду, вижу тебе не очень хорошо. Я мог бы не приходить, а просто написать, но решил, что должен сказать это лично. Хайтам ничего не ответил, а просто лег обратно на кровать, благо Сайно сам закрыл дверь. Громкий звук наполнил тишину комнаты, заставляя парня мелко дрогнуть от вспыхнувшей сильнее боли. Когда он наконец остался один, то смог позволить себе больше не контролировать выражение лица, что он всегда делал на людях; его покрыла гримаса боли. Уже давно Хайтам не чувствовал это, последний раз такое случалось, наверное, когда он только поступил в университет и вынужден был привыкать к новой обстановке и невероятно шумному соседу. Голова была непривычно пустой, он смотрел на белый общажный потолок с несколькими старыми вытянутыми лампами, на задворках сознания появилась некогда брошенная Кавехом фраза. «Они специально не делают в комнатах ничего, на чем студенты могли бы повеситься?» Тыльная сторона ладони легла на лицо, закрывая глаза от неяркого, но раздражающего света; уголки губ дрогнули в почти незаметной улыбке, которая пропала почти сразу, уступая место боли. Невольно он начал вспоминать прошлое, когда только познакомился с Кавехом. Тогда была действительно отвратительная погода. Довольно иронично, учитывая, что именно этот день должен был стать его первым в университете. Жизнь определенно смеялась над ним. Хайтам всегда ненавидел большие скопления людей, но родители настояли, чтобы он поступил именно сюда — в самый крупный университет столицы, что считался, соответственно, и самым престижным. Он всегда стремился к знаниям, но никогда не рассчитывал оказаться в подобном месте, окруженный шумными незнакомцами, многих из которых ему придется видеть почти каждый день на протяжении следующих лет. Внешне он выглядел совершенно спокойно, но только его любимые наушники с шумоподавлением помогали хоть немного расслабиться и заглушить это неприятное чувство нарастающей с каждой секундой нахождения в этом душном помещении паники. Музыка всегда была для него лучшим лекарством. Когда он достаточно успокоился, чтобы наконец обратить внимание на ректора, выступающего с речью специально для первокурсников, то понял, что она уже почти закончена, что не могло не радовать. Это значило, что совсем скоро Хайтам сможет наконец-то уйти в свою комнату в общежитии, в которую до этого он успел только скинуть все свои вещи и сразу же ушел на церемонию. Хоть в его наушниках и играла музыка, и он не мог слышать то, что происходило в зале, но его глаза постоянно раздражала блондинистая макушка. Парень, стоявший на некотором расстоянии от самого Хайтама, что-то активно рассказывал своему другу, который выглядел достаточно раздраженным от сложившейся ситуации и, по-видимому, всеми силами старался игнорировать этого человека. Хайтам мысленно помолился, чтобы этот, очевидно, гиперактивный парень не оказался его соседом. Но вселенная его не услышала. Хайтам тогда находился в комнате уже около получаса, когда дверь с грохотом, таким, что даже через музыку и шумоподавление было слышно, распахнулась, и в нее ворвалось, как он сам назвал парня у себя в голове, светловолосое безумие. Просто чудесно. Хайтам не смог сдержать разочарованный вздох, что не укрылось от взгляда его нового соседа. Тот начал что-то раздраженно высказывать, но Хайтам только показал пальцем на наушники и отвернулся, продолжая разбирать собственные вещи. Спокойствие длилось невозможно мало. Сосед резко сорвал с него наушники, заставив Хайтама дернуться от неожиданности. — Что. Ты. Делаешь. — Хайтам был настолько зол, что его привычная маска невозмутимости начала понемногу покрываться мелкими трещинами. — Черта с два ты будешь меня игнорировать! Что это была за реакция?! Что я уже успел тебе сделать?! — парень натурально кричал на него, из-за чего Хайтам невольно поморщился и попытался закрыть чувствительные к громким звукам уши руками. — Ты слишком громкий. — Хайтам резко выхватил наушники. — Ты! — казалось, каждая клеточка тела парня стала представлять собой чистейшую ярость. Он сжал кулаки до побеления костяшек. — Мы впервые встретились, но ты уже меня до невозможности бесишь, не представляю, как смогу жить с тобой. — Взаимно. На этом их диалог закончился, Хайтам снова надел свои наушники и оба парня принялись разбирать вещи. Они даже не узнали имен друг друга, решив остаться каждый в своем мирке, не обращая внимания на другого. Хайтам не сразу заметил, но большинство вещей его соседа уже были разложены по местам, что могло значить только то, что он поступил на особых правах и приехал сюда на несколько дней раньше, хотя для обычных студентов первый день заселения начинался только сегодня. Причину он, разумеется, не знал, но и придавать этому какое-то особое значение тоже не стал. В тот день они так больше и не разговаривали. В первый день учебы Хайтам узнал, что его соседа зовут Кавех и что он поступил сюда по итогам какого-то дополнительного творческого конкурса, который смог пройти только он, да еще и с высшим баллом, что сделало его первым в рейтинге. Оказалось, что он был достаточно талантлив в архитектуре, чтобы его заметило руководство университета и предоставило особые права. По решению ректора, баллы, полученные им за конкурс, добавили к баллам за экзамен, хотя такого раньше никогда не разрешалось, что позволило Кавеху с его не самыми лучшими результатами обойти Хайтама на целый балл. Это было действительно удивительно. Сам Хайтам поступил с высшим баллом, поэтому ему стало действительно интересно, насколько его сосед талантлив, что руководство университета нарушило собственные правила ради него. Они все еще не разговаривали, а почти любое их взаимодействие в результате заканчивалось ссорой. Не важно где это происходило — в комнате или в здании университета. Хотя и были моменты, когда они спокойно общались, таких было крайне мало и тогда скорее Кавех говорил, а Хайтам просто кивал, мычал и изредка добавлял пару слов. Спустя совсем недолгое время они стали одними из самых популярных людей университета, что прилично добавляло головной боли Хайтаму, который и так еще не до конца привык ко всему и продолжал скрывать небольшую панику при помощи наушников. Кавех был той еще головной болью. Буквально. Хайтам уже кажется на стену был готов лезть; пришлось купить таблетки, которые он уже давно не пил за ненадобностью. Но жизнь с Кавехом без них не виделась ему возможной. Из-за побочного эффекта таблеток Хайтам стал постоянно чувствовать сонливость, но ничего не мог с этим поделать, продолжая через силу заставлять себя не засыпать на парах. Это состояние продлилось несколько месяцев, пока он наконец не смог привыкнуть ко всему, и головные боли не прекратились. Хайтам довольно быстро понял, почему Кавех получил особые права при поступлении. Он действительно был хорош в архитектуре, да и, в целом, во всем, хоть как-то связанным с творчеством. В университете его прозвали гением, но никто, кроме Хайтама и Тигнари - того парня с церемонии и, как оказалось, друга детства Кавеха, не знал, что тот ночами сидел над проектами, чтобы сделать работу настолько идеальной, что она будет соответствовать его званию «гения». На него было больно смотреть. Наверное, только Хайтам мог видеть, как Кавех по утрам замазывает синяки под глазами, чтобы не выглядеть как ходячий труп, с которым невольно хотелось сравнить парня. В один из таких дней Хайтам, вернувшись домой позже Кавеха, заметил того стоящим на балконе в одной только футболке и легких широких штанах, что немного колыхались на ветру, вместе с распущенными светлыми волосами. Картина была завораживающая. Как только эта мысль посетила его голову, Хайтам быстро отогнал ее куда подальше, запирая в глубине своего сердца под надежным замком, где хранились большинство его эмоций и чувств. Они были знакомы уже почти два года, следовательно, и соседями были столько же. Хайтам не раз видел Кавеха вот так стоящим на балконе, расслабленного после очередной длительной работы над проектом, но именно в этот раз, ему почему-то впервые захотелось присоединиться; он не стал противиться этому желанию. Кавех стоял, опершись руками на бортик открытого балкона, и крутил в руке сигарету. — Не знал, что ты куришь. — Хайтам подошел, встал сбоку от соседа и тоже оперся руками на бортик, рассматривая что-то на горизонте. Тело обволакивало прохладным ветерком, помогая расслабиться после учебного дня. Он закрыл глаза и шумно выдохнул, погружаясь в приятные ощущения. Кавех невольно вздрогнул от неожиданного появления человека рядом с собой. — Я и не курил раньше — впервые купил. — Это вредно. — Мне все равно. — Кавех взял в другую руку зажигалку. Через какое-то время и несколько попыток удержать огонь в стабильном состоянии, у него наконец-то получилось зажечь сигарету, но он не спешил закурить. Хайтам невольно поморщился от запаха дыма, смешавшимся с чем-то едва ощутимым, похожим на вишню. — Вишневые? Кавех коротко кивнул и попробовал затянуться. Резко закашлявшись, он опустил голову на руку, лежащую на бортике, громко и рвано выдыхая. — Больно. Хайтам ничего не говорил, только смотрел на то, как Кавех продолжал пытаться курить, и раза так с четвертого у него все-таки получилось не закашляться. Хайтам невольно задержал взгляд на губах соседа ровно в момент, когда тот быстро облизнул их, смакуя вкус вишневых сигарет, но в очередной раз быстро одернул себя, не позволяя странному чувству заполнить грудную клетку. Кавех выглядел невероятно эстетично в свободной домашней одежде с растрепавшимися на ветру волосами и сигаретой между пальцами. На его лице читалась расслабленность, которую Хайтам уже давно там не видел. Кожа все еще была невозможно бледной, но он должен был признать, что Кавех красивый. Даже эта почти мертвецкая бледность не делала его менее привлекательным, даже наоборот. Кавеха с его красными глазами можно было вполне сравнить с вампиром благородных кровей. Если бы тот сейчас признался бы Хайтаму, что таковым и является, он бы определенно поверил. Даже не задумался бы о том, что вампиры вообще-то не существуют. Но Кавех перед ним существовал, был таким же живым человеком, как и он сам, совсем близко — протяни руку и вот он, как на ладони. Хайтам снова не заметил, как засмотрелся. Из размышлений его вырвал голос Кавеха. — Знаешь, — он задумчиво смотрел куда-то вдаль. В алых глазах отражалось закатное солнце, дополняя и так невероятно красивую картину новыми красками. — Один человек сказал мне, что целоваться после этих сигарет — просто потрясающе. Хайтам так и застыл, больше похожий на каменную статую. Глаза снова невольно опустились на чужие губы.