Resurrection

      Нужный дом Рюджин находит удивительно быстро — тот хоть и стоит на отшибе зачарованного леса в глубокой тмутаракани, хоть и порос метровым слоем мха и буйной зелени, затянувшей лозами окна и обвившей перила крыльца и балкона, но всё ещё находился с помощью амулета. Когда-то её близкий друг и спаситель, князь вампиров, был здесь счастлив, и амулет, заряженный его эмоциями, показывал направление к дому невероятно верно. В сам дом — двухэтажный деревянный терем с резными столбиками и наличниками на ставенных окнах — заходить было боязно, больно уж заброшенным и мёртвым он выглядел, но Рюджин не была бы собой, бравой некроманткой, если бы её не тянула всякая мертвечина.       Чтобы открыть дверь, пришлось срезать с неё вьющуюся поросль какой-то полуядовитой травы (благо, перчатки на Рюджин всё же были), а потом сбивать защитное заклинание — мощное, похожее по силе на те, которые накладывал Хёнджун, но всё-таки поддающиеся её девичьим рукам. Князя вампиров Рюджин поминает часто, в равной степени хорошо и плохо, пока пробивается сквозь плотную стену пыли и паутины вглубь. В доме никто не живёт уже давно, тем более любимый отец Хёнджуна, от которого должен был остаться мощный магический след, но единственный из следов, который попадается Рюджин — это сломанное ей же заклинание на входной двери.       — Гадство, — она убирает зачарованный кинжал в ножны, поправляет тёмно-синие пряди, уложенные в прямое каре, и выглядывает из окна на задний двор. Обошла весь дом и не нашла никого и ничего, что представляло бы для неё интереса. Старый вампир-отец не оставил ни амулетов, ни фолиантов, ни нахваленной Хёнджуном коллекции лекарственных и дурманных трав — дом был гораздо более похожим на обычный человеческий, чем на дом, в котором живёт или жила когда-то высокопоставленная нечисть.       На заднем дворе Рюджин, приглядываясь к густой траве, замечает что-то отдалённо похожее на люк, потому раскрывает пошире скрипящее деревянное окно и выпрыгивает сначала на покатую крышу, а потом и на землю, чтобы рассмотреть поближе. Нечто, которое она заметила, реагирует на её едва выпущенную магию, обвившую запястье тёмно-синими клубами дыма, и поднимается из земли каменным столбом высотой по пояс. Рюджин решает положить на столб амулет с воспоминаниями Хёнджуна, и это решение оказывается правильным — высеченный на ровной поверхности столба узор загорается голубым, явно чужая магия стекает по прожилкам вниз, а после, когда земля под ногами вздрагивает, перед Рюджин из воздуха появляется…       … склеп. Невысокий, но большой, с готическими вензелями на арках узких окон, с чуть поколотыми ступеньками и запылёнными от времени сводами. На дверях склепа, что удивительно, никаких заклинаний нет, и Рюджин, сняв перчатки, просто поворачивает магический замок, чтобы попасть внутрь.       Для вампиров склеп — это личное, глубоко семейное и даже зачастую интимное место, в котором бессмертные существа могут побыть наедине с забвением. Ни один вампир не сможет умереть по-настоящему до тех пор, пока в его потомках первой крови теплится жизнь, пока живы его дети и пока они ступают по земле, дышат, впиваются в мягкую плоть острыми зубами и пьют сладкую горячую кровь.       Рюджин замирает на пороге, лишь чуть приоткрыв дверь. Она не решается пройти внутрь, потому что тревожить чужой практически вечный покой у вампиров не принято, а отец Хёнджуна ещё лет пятьдесят назад (когда самой Рюджин в живых ещё не было) пожелал, устав от вечности, уйти на этот покой. Но у неё есть весомый повод пробудить его и вернуть к пятерым сыновьям пускай хоть на десятку лет, пускай хоть на год.       Она ступает в склеп и ждёт, что тяжёлая каменная дверь с грохотом захлопнется за ней, но этот не происходит, и за собой она мягко прикрывает сама. В склепе темно, и ей приходится вынуть ведьмин камень, светящийся во мраке, чтобы знать, куда она ступает. Главный зал склепа выполнен в форме шестиугольника, в одной из стенок которого находится дверь, а в пяти других — под резными арками столы для гробов. Рюджин не знает, какая стенка для кого из пятерых сыновей приготовлена (и ей жутковато от мысли, что для князя Хёнджуна тут место тоже есть), но видит посреди зала на возвышенном постаменте один-единственный всё-таки стоящий в склепе гроб. Из чёрной древесины, лакированный и гладкий, без узоров, каймы и даже ручек для переноски, лишь с винтами, на которые прикручивалась к нему крышка.       — Уф-ф-ф… — Рюджин осматривает восемь болтов, на которые закрыт гроб, а инструмента, которым их ввинчивали, не находит, потому решает действовать магией. — Ну ладно, батенька, потерпите мои ухищрения.       Первый болт поддаваться ей не хочет — он подсвечивается чужой магией, той самой голубой, которая встретила Рюджин на входе в склеп, и она догадывается амулет Хёнджуна сжать в ладони. Голубая магия становится лояльнее к её тёмно-синей и даёт потихоньку справляться с болтами, но у Рюджин всё равно уходит куча времени на то, чтобы их отвинтить, вынуть из крышки и потом, подцепив её короткими ногтями, чуть сдвинуть в сторону.       Она видит, что тело в гробу всё-таки есть, и снова замирает в охватывающем тело страхе: княже рассказывал про своего отца, но его рассказы всегда делились надвое, и добрым, справедливым и ласковым отец был только к своим пятерым сыновьям, а со всеми остальными он не знал ни жалости, ни уступок, ни прощения. И у отца-вампира, в одиночку воспитавшему своих любимых детей, было полное право уйти на покой и от него не просыпаться. Рюджин понимала, что если зайдёт дальше, то может навлечь на себя гнев существа, чья аура её заранее пугала, но… она пообещала себе, что на свадьбу Джуёна в качестве подарка приведёт его отца, и кто она такая, чтобы свои обещания нарушать?       Она, правда, не знала, как отец выглядел при жизни — они с сыновьями друг другу не родные, и угадать по их внешности не получилось бы потому, что ни на отца, ни друг на друга они не похожи. А детей, рождённых от его крови и плоти, у старшего вампира не было. Амулет, зачарованный Хёнджуном, она покрепче привязывает к запястью, вспоминая рассказы всех пятерых о том, что отец был «адски красив» и «улыбался редко, но светлее и теплее солнца даже в самый ясный день». Не то чтобы эти рассказы как-то прояснили ситуацию, но… крышку гроба она всё-таки сдвигает насовсем, аккуратно, чтобы не разбить, спуская с постамента на пол.       В гробу уютненько. Красная бархатная обивка оттеняется белой шёлковой простынёй, на которой лежит, скрестив костлявые ладони на груди, мужчина — невысокий, черноволосый и до ужаса сухой, какими становились все вампиры, ушедшие в объятия вечности. Кожа на впалых щеках была шершавой и серой, под сморщившимися, почти сощуренными веками покоились глаза, а очертания худой фигуры скрывались под тканью чёрных брюк и зашнурованной на горле рубашки. Обычно хоронились вампиры при параде, но отец Хёнджуна был характером попроще и пафоса, видимо, не любил, зато ценил удобство — в такой рубашке Рюджин и сама не отказалась бы быть похороненной.       — И ведь правда красивый же… — непонятно почему, если она здесь одна, но Рюджин шепчет, а не говорит в голос, когда начинает из заплечной сумки потихоньку вынимать необходимый реквизит для воскрешения. Княже едва ли разрешал ей брать из своей библиотеки талмуд, посвящённый столь интимным и личным обрядам, как упокоение и пробуждение, но она его всё равно стащила и сейчас раскрыла на нужной странице, чтобы, светя себе ведьминым камнем, читать на языке рун строки о том, что нужно для возвращения к жизни пока только спящего, но ещё не умершего вампира.       Она расставляет рунные камни в нужной последовательности, тёмно-синей нитью собственной магии обрисовывает между ними на полу вокруг постамента нужный узор, а появившееся из него шестиугольное кольцо заполняет разбегающимися по каменному полу клубами дыма. Рюджин всегда почему-то спокойнее становится во время обрядов, и потому сейчас, читая строки и чувствуя, как тёмное начало наполняет её тело, она собирается с собой и готовится лицом к лицу встретиться с тем, кого побаивается, но кого очень хочет просить… подыграть ей?..       Голубая магия всё это время принадлежала именно отцу-вампиру — это Рюджин понимает, когда поверх её рун на полу склепа расцветают другие, более яркие и светлые, гораздо сильнее разрезающие мерцанием темноту. Она заканчивает читать заклинание и смотрит на тело, но… ничего не меняется, и только магия хозяина встречает её первую попытку нерушимой стеной. Язык вампирских рун даётся Рюджин хуже, чем язык человеческих, но она вчитывается в талмуд, держа его раскрытым на нужной странице, и ищет строку, в которой ей расскажут, почему не получилось.       — Нужно действие, — шепчет под нос, перекручивая в ладони амулет, который, несмотря на запрятанную в нём частицу одного из любимых сыновей, нисколько не помог в воскрешении отца. — То самое особое действие, которое могут совершить только те, кто знает, о чём вампир просил перед упокоением.       Рюджин, естественно, не в курсе, о чём отец просил сыновей — её самой тогда на свете не было, а Хёнджун не сознается ни под каким предлогом, ведь это всё сакральное и семейное, и если отец спит в забвении, то нечего его и трогать. Не остаётся ничего, кроме как читать дальше и беситься, что ведьмин камень страницы не подсвечивает нисколько — хоть от голубых рун на полу читай! Так Рюджин и поступает, опускаясь на колени на холодный камень и подставляя талмуд чужому свету… а потом до неё доходит, что голубые руны она тоже может не только увидеть, но и прочитать. Щурится, пытается в переливах света узнать знакомые обозначения, а когда узнаёт, нервно смеётся, поднимаясь на ноги.       — Серьёзно? — она знает, что спящий вампир её не слышит, но всё равно ведёт с ним односторонний диалог. — Переспать? А как это делать, если ну… кое-кто из нас двоих тут едва живой?..       Рюджин продолжает нервно смеяться, но почему-то смиряется с тем, что прочитала в голубых рунах. Жены у отца (и приёмной матери у детей) никогда не было, потому неудивительно, что условием пробуждения от чужой руки он поставил именно секс — попробуй подберись ещё к нему, особенно когда он, хотя и всё ещё красив, но наполовину мёртв.       Хитрость — это черта василисков и саламандр, но и вампиры оказываются не промах. Рюджин сомневается разом во всём, что в склепе происходит, но переливы голубых рун не меняют своих очертаний, да и большая часть пути уже пройдена, и не в её правилах возвращаться обратно ни с чем. Возможно, князь Хёнджун, когда узнает об этой авантюре, покроет её печатью суккуб и сдаст в ближайший бордель на растерзание, но это будет потом, а за оставшееся время Рюджин придумает, как наказания избежать. Пока что ей надо саму себя уговорить, что это не она тут извращенка, лезущая в строгие брюки к давно почившему достопочтенному мужчине, а сам мужчина перед смертью больно уж понадеялся, что его не тронут.       Да-да, как же, а на что Рюджин — некромант? Чтобы забояться мёртвого из могилы поднимать?       Перед тем, как залезть на постамент и нависнуть над гробом, она снимает с ног всё, что не сапоги, а на лобке, защищая лоно, вырисовывает особую руну — лучше пусть будет, чем её не будет. Камень холодный, а внутри гроба тесно, и приходится несколько раз проматериться, прежде чем получится устроиться на чужих худых ногах и ещё раз посмотреть в осунувшееся и потерявшее цвет лицо. Было странным, что отец семейства был таким тусклым — у Чонсу лоснилась русая кошачья шерсть, Джисок переливался всеми цветами спектра, Сынмин блестел на солнце девятью лисьими хвостами, Хёнджун горел медной рыжиной, Джуён топил во мраке длинных смоляных волос, а вот отец в своём строгом монохроме казался на их фоне незаметным и неприглядным, особенно с побелевшими седыми прядями в аккуратно остриженных волосах.       «Может быть, как воскреснет — ещё расцветёт», — думает Рюджин и на пробу касается холодной щеки. Ей кажется, что глаза на миг дёрнулись под закрытыми веками, что тонкие губы разомкнулись, а под завязью на горле дёрнулся кадык, и от этого липкий ужас скатывается по спине ледяной волной; она решает к чертям закрыть глаза и больше не смотреть, чтобы не испугаться пуще прежнего, а ладонь под расстёгнутые брюки всё-таки запускает, справляясь и на ощупь.       Ей будет безумно стыдно и перед самим отцом, и перед всеми его сыновьями, и перед самой собой, когда это закончится, но сейчас — она направляет сухой тонкий член в своё лоно и опускается на него, чувствуя себя при этом, как будто её сажают на неотшлифованный осиновый кол. Надо было хоть плюнуть, что ли, но для этого придётся подниматься и раскрывать глаза, чтобы попасть, а этого Рюджин делать не хочет. Слезает кое-как, плюёт на ладонь и пальцами размазывает по лону тёплую жидкую слюну, и вот после этого опускаться на член оказывается легче — кажется, она даже наконец-то понимает, что сидит верхом на мужчине и что тоже может от процесса что-то да получить. На том, что мужчина под ней — полумёртвый вампир, Рюджин предпочитает не акцентироваться.       По слюне скользит лишь чуть лучше, а собственный сок всё никак не хочет выделяться из лона, даже если в разуме Рюджин перебегают с одной на другую самые грязные и порочные её мысли, даже если свободной от зачарованного амулета рукой она заползает под оставшуюся на ней одежду и ласкает своё тело. Закрадывающаяся в сознание паника говорит ей, что идея провалилась ещё в ту секунду, когда она прочитала голубые вампирские руны, но… в какой-то момент ей становится удобнее сидеть и чуть проще двигаться, член внутри неё будто поприятнел на ощупь и затвердел, а чужие холодные бёдра, наверное, согрелись от неё самой.       Медленно просыпаться из объятий десятков лет забвения, когда тебя в мерцании твоей собственной магии объезжает красивая молодая девушка — это неожиданно, но даже немного приятно. Гониль едва открывает слипшиеся от времени глаза, но и этого ему хватает, чтобы увидеть девушку и то, как удобно она пристроилась на нём сверху. Разбудила — а значит, как-то попала в эту глушь, вскрыла склеп и прочитала рунную магию, пошедшую у неё на поводу. Магии Гониля она почему-то нравилась, и оттого воскресать было не настолько уж противно — застоявшиеся мышцы ныли и болели, голова кружилась от обилия ощущений, навалившегося разом, а слишком чувствительный слух улавливает чужое сбитое дыхание так, как будто девушка дышит ему в самое ухо.       А потом с её губ слетают одно за другим слова воскрешающего заклинания — её собственная магия проступает на коже тёмно-синими пятнами, опутывает мягкие налитые бёдра и спускается от лона ниже, переплетается с магией Гониля и даёт ему подпитку, необходимую для того, чтобы глаза открылись полностью, рот наполнился вязкой слюной, а ладони неспешно поднялись от груди и потянулись к девушке. Очень, кстати, симпатичной — она тоже невысокая, у неё правильная, приятная глазу фигура, небольшая, но подскакивающая от каждого её движения грудь с твёрдыми тёмными сосками, приятный голос и магия аристократичного оттенка, только вот не вампирская, а человеческая.       Не то чтобы Гониль хотел воскресать и быть воскрешённым: его покой нравился ему, хотя он и помнит всего-то ничего от того времени, которое провёл под крышкой гроба — то, как Хёнджун и Чонсу ввинчивали болты в крышку и то, как каждый из сыновей на похоронах прошептал в чёрное лакированное дерево гроба, что любит отца и обязательно будет его помнить. Он сделал достаточное, чтобы воспитать из них достойную нечисть — двух оборотней, василиска, кицунэ и вампира, — и теперь мог покоиться, зная, что его дети, которым он всегда желал только самой лучшей участи, действительно добились для себя всего, чего были достойны.       Но для чего-то же его выдернули из лап забвения.       — Некромантка, значит, — после десятков лет молчания говорить сложно, но Гониль всё-таки заговаривает с ней, заставляя дёрнуться и едва ли с него не соскочить, но перед этим ухватывает крепко за сочные бёдра и отстраниться не даёт. — Зачем пришла?       — Нашёл, конечно, время поговорить, — его всё ещё не до конца вспомнившие, каково быть живыми, ладони никто никуда не скидывает, не начинает верещать на весь склеп, не сворачивает некромантский круг и плывущие в нём вперемешку с голубыми тёмно-синие руны. А на крепко вставшем члене только ещё раз ёрзает, двигаясь вверх-вниз по всё-таки потёкшему из лона соку. — Воскреснешь до конца, и всё расскажу.       Хитрая какая — самая знает и этому улыбается, своё милое личико делая ещё привлекательнее. Ладони ослабляют хватку на её бёдрах и поднимаются вверх, лаская бока и живот, и девушка приятно стонет, расслабляясь и наконец отдаваясь совсем. В гробу ей неудобно, но это всё ещё лучше, чем холодный камень.       Завязь на чужом горле Рюджин расшнуровывает сама, добираясь кончиками тёплых пальцев до наконец дёргающегося кадыка. Мужчина под ней оживает: шершавая кожа разглаживается, костлявые ладони становятся мягче и приятнее, худые бёдра крепнут под обтягивающей их чёрной тканью. Только вот глаза Рюджин всё ещё не открывает — решает дотерпеть до конца и посмотреть уже в конце, какое маленькое чудо сделала, послушав голубые руны. На неё, вроде бы, никто не злится, а неспешно даримая ей ласка даже заставляет думать, что её тоже хотят — член внутри словно набухает и мерно пульсирует, пока ей осторожно помогают вскинуться на бёдрах.       Она ведь старалась, и будет неправильным её старания оставлять без награды. Гонилю не жалко ненадолго воскреснуть — если он всё ещё может пробудиться, значит, его дети в порядке, и поводов для беспокойства у него немного. Даже если девушка набрела на его дом чисто случайно (что довольно сложно — в такую непроходимую глушь попробуй доберись сквозь зачарованные леса), это не столь обидное прерывание его покоя. В конце концов, она рискнула переспать с ним, тем более внутри холодного склепа в гробу, а не на мягкой постели — а это что-то да говорит о её характере.       Её темно-синяя магия отступает от лона, и Гониль, приподняв голову от им же пролёжанной гробовой подушки, может увидеть, как между ними влажно. Девичьи тепло и мягкость манят не меньше, чем поманила бы капля свежей крови. Он поддаётся — и подаётся ей навстречу, вскидывает на себе и бережно поглаживает по бокам, одну руку всё же отнимая, чтобы ослабить ворот рубашки и рвануть по пуговицам вниз. По обнажённой коже проскальзывает холод склепа, но вслед за ним на тело опускаются ладони некромантки, пробующие и проверяющие, насколько живо под ними теперь — у вампиров сердца не бьются, а тела всегда холодные, но не только это говорит Рюджин о том, что она всё-таки разбудила отца-вампира.       Её неловкие подскоки с его помощью превращаются в настоящие фрикции, касания друг к другу распаляют и заставляют лоно мокнуть ещё, а из одежды скидывается в сторону не только её юбка. Гониль тянет её к себе, и Рюджин готовится опуститься на локти, но её на уровне груди поддерживают чужие голые плечи — узкие, но крепкие, и руки, которые она без тени смущения оглаживает, крепкие тоже. А вот губы, нашедшие её собственные поцелуем, мягкие и приятные, даже если между них острые клыки и разделённый надвое язык — Рюджин целует его с огромным удовольствием и стонет громче, когда её крепко ухватывают за успевший озябнуть зад.       Она отдаётся процессу и не думает о том, что занимается сексом с незнакомым ей вампиром в его же гробу, в его же склепе и после того, как его же вытащила из мёртвых. Её голову занимают мысли о том, что с ней сейчас приятный, ласковый мужчина, умеющий целоваться и знающий, как девушке сделать приятно — этого хватает для того, чтобы заочно согласиться на любые наказания, которые спустит на её бедовую голову князь Хёнджун, и хватает для того, чтобы не обратить совершенно никакого внимания на впившиеся в плечо клыки. Рюджин не жалко крови, если она поможет воскреснуть, и потому только громче стонет, наполняя своим голосом холодный каменный склеп, и зарывается ладонью в чужие жёсткие волосы, прижимаясь всем телом ближе.       Кончает она так, что даже и не замечает этого, только крепче обнимает ногами и опускается до упора. Ей на ухо глубоким низким голосом стонут тоже, и лоно наполняется липким холодом. Замирают в объятиях, не желая друг друга отпускать, но понравившийся обоим секс пусть и на приятной ноте, но всё-таки закончен. Гониль отпускает некромантку, в последний раз огладив изгибы её тёплого молодого тела, и ложится обратно — из гроба вид не неё, встрёпанную, но довольную, лучше.       А Рюджин всё-таки открывает глаза, чтобы взглянуть… и обомлеть.       Она считала лежавшего в гробу мужчину тусклым и сухим? Она ошибалась настолько, насколько могла. Светлые (нисколько, на самом деле, не седые) пряди в густо-чёрных волосах окрасились в тон к чужой голубой магии, закрытые ранее глаза заблестели, сомкнутые губы покраснели от поцелуев, а чуть округлившиеся щёки зарделись лёгким румянцем. Бывшая серой кожа вернула себе тёплый оттенок, кадык в горле дёргался, проглатывая выпитые капли крови, а грудь поднималась от частого, но мерного дыхания. Вампир как будто никогда и не умирал, думается Рюджин, и она ещё раз, только теперь медленно и тщательно, ведёт по чужому телу от низа живота к шее, пока её ладонь — ту, на которой нет амулета, — накрывают и прижимают сильнее.       — Я воскрес, — голосу Гониля вернулись его тембр и глубина, и говорить теперь намного приятнее. — Расскажешь, зачем?       Рюджин всё ещё на него живого налюбоваться не может, но кивает, а после поднимается, давая вытечь из своего лона перемешанным соку и семени. Гониль смотрит вниз, замечает светящуюся на её коже защитную руну и вздыхает.       — А я уж на дочку понадеялся…       Рюджин щерится от смеха, видит ответную улыбку на его губах и борется с желанием разлечься у него на груди — да, вот так просто, в гробу и в склепе, потому что почему нет, если для вампиров это норма. Но зад всё-таки щиплет холодом, и она выбирается из гроба, чтобы одеться, разбить некромантский круг и собрать весь свой реквизит обратно в снятую с плеч сумку.       — Твой младший сын женится на одной симпатичной гаргулье, — говорит так, как будто между ней и отцом-вампиром ничего не произошло.       — У меня двое младших, — рубашку Гониль, сев в гробу, лишь накидывает на плечи, потому что порванную не застегнёшь даже при всём желании. — Хотя… Джуён?       — Джуён-а. А Хёнджун сейчас — князь вампиров. И, кстати, он ведь твой сын — тогда почему я не смогла воскресить тебя амулетом, который он зачаровал?       — Воскрешать должна была его магия, — Гониль разминает шею, и та хрустит аж четырежды, — а не твоя. Амулет помог тебе открыть склеп, но для воскрешения этого недостаточно, и ты…       А Рюджин что, а Рюджин ничего — отводит взгляд и продолжает делать вид, что ничего не было. К ней возвращается добрая память о том, кто перед ней и почему она вообще здесь, и щиплется теперь не холод на заднице, а стыдливый румянец на щеках.       Но Гониль на неё не давит — вылезает из гроба, прикрывает его крышкой, чтобы не пылился, ещё несколько раз хрустит залежавшимися костями и смотрит куда-то в сторону, будто сквозь каменную стену с узкими готическими окнами.       — А я ведь про дочку не шутил, — говорит одновременно и Рюджин, и сам себе. — Всегда хотел, да только вот не получилось как-то…       — Ну… Ты воскрес, — Рюджин взбивает волосы, чтобы дать взмокшим корням высохнуть, — и у тебя есть шанс жениться. Не думаю, что парни будут против сестрёнки.       Парни-то точно против не будут, только… Все размышления по теме прерывает хруст вставшей на место коленки Гониля и его долгое зевание, давшее Рюджин рассмотреть острые клыки и змеиный язык.       — Давай я сначала выпью пару смертных, потом подумаем, — он всё ещё хрустит костями, но походка у него бодрая, а мокрое пятно на брюках, оставленное ими обоими, слишком уж красноречивое.       — Свежими трупами, батенька, не гнушаетесь? — Рюджин спрашивает с лёгкой издёвкой и помахивает ладонью, клубя вокруг неё тёмно-синий магический дым и намекая, что с многолетним голодом может помочь. Вокруг её запястья шуточно обвивается голубая цепочка, ниже которой дым не спускается — это вместо просьбы повременить.       — Только если очень симпатичными, — Гониль приглашает её выйти из склепа и закрывает его, поверх магического замка накладывая ещё одно заклинание. Они отходят к дому, и склеп с грохотом под ногами исчезает так же, как появился, а каменный столб перед ним снова тонет в земле. Рюджин смотрит на это место и думает, что раньше, когда княже был ещё маленьким вампирёнышем, тут наверняка стояла чайная беседка или был верёвочный мост к дому на одном из высоких деревьев.       То, что на её спину мягко прилегла чужая холодная ладонь, она замечает лишь тогда, когда напротив неё оказываются всё ещё блестящие, но теперь от голубых всполохов магии глаза. Ничего умнее, чем коротко поцеловать едва раскрывшиеся губы, Рюджин не находит, а потом выскальзывает из едва сомкнувшихся объятий и начинает отвлечённо лепетать про то, как устроились старшие дети — с женящимся и княжащим младшими всё более-менее понятно.       И понятно, что Хёнджун при встрече жарко расцелует её в щёки за то, что вернула отца в семью…       … а вот за всё остальное точно сдаст в бордель.