Пепел

      Никто не мог сказать, когда это началось.       Никто не знал, к чему это в итоге приведёт.       Помню, однажды раз Энн заметила, что небо какое-то "слишком серое"; я тогда не сильно придал этому значения и даже посмеялся над ней, ведь такая пасмурная погода была типична для середины января. Серым было не только небо, но и сугробы и даже сам снег - с неба как будто летел пепел.       К тому же, совсем исчезли северные ветры, такие частые гости нашего захудалого, стоявшего на отшибе городка. Все как будто замерло в странном, мёртвом оцепенении - не шевельнется ни ветвь дерева, согнувшаяся под тяжестью снега, ни льдинка, плавающая в оттаявшей проруби; даже птицы куда-то исчезли - больше не услышишь задорного пения синички или отчаянный крик ворона.       Такое положение вещей ощущалось словно затишье перед бурей; никто и не представлял тогда, насколько близко это было к правде.       А с неба все падал и падал пепел.       Никто никогда не затрагивал эту тему в открытую; словно сговорившись, люди сторонились обсуждения и смотрели косым, злым взглядом на каждого, кто хоть словом обмолвился об этом состоянии, в котором находились- не то чтобы люди! - весь город, каждый переулок и каждая квартира. Энн особенно остро чувствовала это, и с каждым днём становилась все более истеричной и раздражительной; её лицо осунулось, под глазами залегли резкие тени. Она умоляла меня уехать отсюда, клялась и божилась, что "все это неспроста". Энн часами могла мерить шагами квартиру, блуждающим взглядом будто ища что-то (возможно, поддержку?), а я (глупый, циничный мудак) лишь смеялся над её метаниями. Но с другой стороны, меня вполне можно было понять, потому что поведение Энн доходило до полнейшего абсурда. Она занавесила плотными шторами все окна в квартире и кричала на меня каждый раз, когда я пытался проветрить помещение. Особенно я запомнил один такой эпизод, случившийся незадолго до того, как все покатилось к чертям.        - Нет! Не открывай окно - оно даже в воздухе, неужели ты не чувствуешь? - её голос сорвался на крик и в миг затих, когда я подошел ближе; её мутный, затравленный взгляд пронзал меня насквозь.       - Тáнелен, - тихо позвала Энн. Она никогда не называла меня полным именем, всегда обращаясь ко мне просто "Тан", и от этой перемены по моей спине прошёл холодок. В её голосе была мольба, но увы, я понятия не имел, чего она ждала от меня.       Я сёл рядом с ней на диван, проводя пальцами по её мягким прядям цвета тёмного шоколада. Энн всегда любила, когда я играл с её волосами, но сейчас она лишь тихо всхлипывала, уткнувшись мне в грудь. В этом плаче сквозило такое всепоглощающее,беспросветное отчаяние, что у меня сжалось сердце; наверное, именно тогда я впервые осознал серьёзность происходящего - с Энн явно было что-то не так.       И тогда я понял, что нужно предпринять решительные действия.

***

      Думаю, нет такого человека в нашем городе, кого бы я не знал лично. Жизнь в городе с населением в 20 тысяч человек едва ли оставляла место для личного пространства. Конечно, почти всегда это приносит неприятности, ибо абсолютно все осведомлены о том, кто кого ненавидит и кто с кем спит, но сейчас это играло мне на руку. Через сарафанное радио я узнал, что единственный толковый врач-психиатр в городе это Мишель Ривз, по совместительству мой бывший одноклассник, с которым я не общался с момента окончания старшей школы. Наведя справки, я даже ему немного позавидовал: несмотря на то, что мы одногодки, в свои 27 он был главврачом психиатрического отделения отделения местной больницы, и по моим предположениям получал ежемесячно довольно приличную сумму. Подавив в себе гордость, я все же записался на консультацию (которая стоила ой как недешево), и принялся ждать, так как прийти мне назначили только через две недели.       Я наивно полагал, что мы с Энн сможем вместе пройти через трудности, но её состояние стремительно ухудшалось. Она отказывалась от еды и совсем перестала обслуживать себя в бытовом плане. Мне приходилось мыть её и кормить с ложки, и это чертовски меня изматывало, потому что я не получал ровно никакой отдачи - Энн почти перестала говорить, и лишь изредка из её уст вылетали ничего не значащие обрывки слов, фраз. Из её взгляда исчезла вся осмысленность - я будто смотрел в глаза пластиковой кукле, и это неимоверно злило меня - я хотел закричать, даже ударить её, чтобы выдавить хоть каплю живых эмоций. В этой пустой, бесчувственной оболочке не осталось ни капли прежней Энн - хрупкой, вечно смеющейся девушки с веснушками по всему телу и лукавыми искорками в уголках глаз. Я полюбил её за ту теплоту, ту нежность, которую она безвозмездно дарила всем без исключения людям вокруг себя - и ни злость, ни жесткость, ни холод этого мира не могли смутить её чистую, непорочную душу. Она всегда смотрела на меня необычайно ласково, как смотрит родитель на своего ребенка; ей хотелось оберегать меня, и я всегда относился к этому с иронией. Энн была истинным ангелом, спустившимся на эту порочную землю; и сейчас передо мной было лишь её тело, бессмысленное и пустое - всего лишь пародия на моего самого дорогого в жизни человека.       К концу недели я вышел из дома впервые за долгое время: нужно было пополнить запасы еды и питья. Я очень боялся оставлять Энн одну, но у меня не было выбора; я не мог попросить кого-нибудь приглядеть за ней, ибо в таком случае пришлось бы объяснять причину её состояния, над которой я сам чертовски долго ломал голову. К тому же, это дало бы очередной повод для слухов, и я не хотел, чтобы я и моя девушка становились объектами праздного обсуждения. Все должно было быть в порядке, ведь я покидал Энн не более чем на пятнадцать минут, и её пассивное отношение абсолютно ко всему вряд ли могло навредить, пока я в отлучке. Однако, меня не оставляло тревожное предчувствие. Если она снова станет агрессивной, но её разум пробудится ото сна? Будет ли это лучше, чем если бы она и дальше оставалась пустой "оболочкой"?       Погружённый в размышления, я быстрым шагом спустился вниз по лестнице и вышел из дома, стараясь не терять времени.       Серый снег все так же медленно засыпáл землю. Улицы были пусты, в воздухе витал запах сырости, грязи и... Гнили? На секунду я впал в замешательство, но, опустив глаза вниз, имел возможность лицезреть причину столь отвратительного зловония.       Рядом с крыльцом на снегу лежала растерзанная птица.       Изрядно удивившись (ведь птиц уже давно не видно в наших краях) , я присел и вгляделся внимательнее.       Судя по всему, её убили недавно, так как труп ещё не успел окоченеть и покрыться инеем. Хотя, трупом назвать это "нечто" не поворачивался язык, ибо от птицы осталось лишь кровавое месиво, с особой жестокостью размазанное по асфальту. Многочисленные отпечатки чьих-то сапог не оставляли сомнений - это был извращённый акт насилия, определённо доставлявший удовольствие мучителю. Я был готов поклясться, что бедная птица была все ещё жива, пока ей ломали шею, пинали ногами, ожесточенно втаптывая раздробленные кости и кишки в асфальт. Только голова была нетронута - она лежала отдельно от тела, среди обрывков перьев; почерневший от крови клюв был раскрыт в немом крике, а из закатившихся глаз стекала мерзкая белесая жидкость. Смерть птицы явно не была быстрой; я будто бы чувствовал следы предсмертной агонии, кожей ощущал тьму, которая клубилась вокруг трупа вместе с серыми хлопьями снега.       Наверное, я должен был испытывать ужас или отвращение от открывшего мне зрелища. Может, если бы это случилось несколько месяцев назад, я бы скорбел по бедной птице, может, даже похоронил бы её. Но сейчас... Мерзкие серые хлопья опускались мне на лицо,  и в моих мыслях не было ни жалости, ни сочувствия - лишь вездесущая пустота, проникающая во все уголки сознания; и даже она, казалось, была окрашена в скверный, осточертевший пепельный цвет. Вероятно, в тот момент у меня был точно такой же остекленевший взгляд, как у Энн. Какая ирония! Я возненавидел её холодность и апатию, но в итоге сам оказался как никогда близок к этому.       Движимый неизвестно чем, я протянул руку и запустил пальцы в кровавое месиво; в нос тут же ударил тошнотворный металлический запах. Я перебирал ещё тёплые ошмётки внутренностей птицы, сжимая кусочки раздробленных костей, лёгких, желудка, растирая их между пальцами. Моя ладонь была вся в крови, алые струйки стремительно стекали ниже, к запястью; капли срывались вниз, пачкая мою куртку, вьедаясь в ткань. Цвет был необычайно ярким и сочным - будто бы это была не кровь, а сладкий клубничный сироп; я всеми силами подавлял в себе желание поднести ладонь к лицу и слизать с руки багряную жидкость. Странное, нездоровое оцепенение охватило меня, я не мог думать ни о чем, кроме того, какой, должно быть, сладкий и дурманящий вкус у этой жидкости. Я совсем забыл о трупе, все так же распростертом у меня под ногами, забыл о том, насколько извращенными и ненормальными выглядели со стороны мои действия. Я хотел ощутить похрустывание измельчённых косточек птицы на зубах, мягкость и склизскость комочков плоти и густой, опьяняющий вкус.... Мое возбуждение достигло предела и, поддавшись желанию, я прикрыл глаза и с наслаждением провел языком по ладони, переходя на тыльную сторону и спускаясь все ниже.       А потом меня вырвало.       Мой завтрак и вчерашний ужин толчками извергались из меня на асфальт, погребя под собой злосчастное тело птицы. Черт возьми, в тот момент я был уверен, что захлебнусь, и окончу свои дни распростертым на асфальте у подъезда, в луже собственной рвоты и ошметков того, что осталось от птичьего трупа. Право слово, какая жалкая была бы смерть! Наконец, когда позывы прекратились, я без сил упал на асфальт, апатично вперившись взглядом в небо. Горло ужасно саднило, омерзительный вкус гнили и сырого мяса будто бы въелся в десны, язык; хотелось блевать ещё, но было уже нечем. Никогда в жизни я не чувствовал себя настолько отвратительно - к глазам предательски подступили слезы, и я дал им волю. Я плакал впервые за последние лет пять, да ещё как! Горячие слезы не переставая текли и текли по щекам, я конвульсивно дергался и всхлипывал, презирая и ненавидя себя за слабость.       Наконец, когда меня "отпустило", я поднялся и оглядел крыльцо и улицу. Очень странно, что за время всего "действа", никто не подошел ко мне и не спросил, какого чёрта здесь творится. Более того, с момента выхода из подъезда я не наблюдал ни единой живой души - город будто бы вымер.       Но тем не менее этот вопрос волновал меня в последнюю, мне было более интересно другое. Зачем я это сделал? Зачем?