Пепел

      Стремительно взлетая вверх по лестнице в комнату Энн, босиком, без куртки и штанов, я, вероятно, выглядел весьма забавно.       Только вот мне не было ни капли не смешно.        Почти все шмотки я выбросил в бак, ибо от них исходило такое зловоние, что перехватывало дух, и отстирать их от рвоты и крови вряд ли представялось возможным. Один ботинок я где-то обронил по пути наверх, а второй сам отбросил для удобства бега - на мой внешний вид было уже совершенно плевать. Меня заботило иное - прошло уже больше получаса, как я вышел из дома, а потом...       От воспоминаний по спине прошёл холодок.       "Черт, порефлексирую об этом позже" - мысли лихорадочно проносились у меня в голове, рисуя все более ужасные картины произошедшего в моё отсутствие, - "Энн!.. "       Сердце билось где-то в горле и казалось, вот-вот взорвётся. Наконец, преодолев последнюю ступень, я распахнул дверь.       - Энн!       Ответом мне была тишина.       Споткнувшись на пороге, я влетел в комнату и сразу увидел ее. Она сидела, скрестив ноги, на полу посреди кучи мусора, уставившись в пол.       - Почему ты в крови?        Энн подняла голову и я встретил её мутный, но пугающе осознанный взгляд; я сразу ощутил в ней перемену, а именно проявление личности - в странной эмоции, застывшей на лице, словно в ожидании моей реакции, в положении её тела - она сидела по-турецки, положив обе руки на голень, в глазах - о, эти глаза! Я чувствовал себя мышкой, попавшей в логово к удаву - Энн смотрела так властно и холодно, как никогда. Ещё тридцать минут назад я наблюдал её в полувегетативном состоянии, в коем она находилась последнюю неделю, но сейчас не было ни следа былой апатии и безразличия на её лице. Более того, она обратилась ко мне, впервые за это время! Раньше от неё можно было добиться лишь пару бессвязных фраз, но что, черт возьми, могло поменяться в ней за полчаса моего отсутствия?       Энн все еще испытующе смотрела на меня, дожидаясь ответа. Странно - я хотел приблизиться, обнять ее, сбивчиво задавая вопросы один за другим, но тогда, когда я уже почти поддался порыву, то словно налетел на невидимую стену. Воздух был будто наэлектризован; липкое чувство тревоги начало подниматься во мне, постепенно перерастая в страх. В мою голову просочилась совершенно безумное предположение. Та, кто сидела передо мной сейчас, не была Энн, не была моей девушкой и любовью - я смотрел в глаза совершенно другого человека; слишком много неестественного, фальшивого и даже по-своему жуткого было в ней. Конечно, в тот момент я и вовсе не мог знать обо последующих за этим событиях, но это был первый красный флаг, который я - увы! - предпочел проигнорировать.        "Я окончательно сошел с ума", - удученно подытожив свои мысли, я натянул улыбку и на негнущихся ногах подошел к Энн, присев на корточках рядом с ней.       - Давай пойдем на кухню, я заварю чай и ты мне все расскажешь, - я изо всех сил пытался сохранять спокойствие, но голос предательски дрожал. Стараясь не встречаться взглядом с Энн, я опустил глаза в пол и обратил внимание на мелкие обрывки бумаги, раскиданные по всей комнате. Подняв один из них, я выгляделся и тут же отпрянул.        Это были кусочки долларовых купюр.       Один глаз Бенджамина Франклина насмешливо глядел на меня с обрывка; я нервозно скрутил в трубочку остаток банкноты, попутно запачкав его кровью, все еще остававшейся у меня на пальцах, тихо выдохнул и перевел взгляд на Энн.

***

      Я никогда не доверял наличным деньгам и привык хранить все свои средства на счетах. Любые материальные вещи казались мне слишком хрупкими и недолговечными - купюры могут помяться, испачкаться, порваться, а мне не улыбалось каждый раз делать запрос в Бюро гравировки и печати; что касается мелких монет, с ними все еще проще - постоянно теряются, закатываются куда-то, не успеваю я и глазом моргнуть. Это касается не только денег - любые вещи, счастливым обладателем которых я становился, быстро ломались или изнашивались. Мне всегда казалось это бессмысленным. Зачем что-то иметь при себе, зачем что-то создавать, если в конце концов все будет неизбежно уничтожено? - это лишь вопрос времени. Именно по этой причине я никогда не интересовался творчеством, разве что музыка привлекала меня - но лишь в качестве слушателя, ибо, к сожалению, я был совершенно лишен способностей. Правда, в старших классах у меня была гитара, я даже был членом школьной рок-группы, но быстро забросил это занятие - у меня банально не получалось, я мог выучить мелодию наизусть, но в моих руках она становилась лишенной всякого смысла - отрывистой и пустой. К тому же, мне не слишком нравился рок - я больше любил классическую музыку, особенно творчество Чайковского и Шопена, но пробовать играть на фортепиано у меня не было никакого желания, да и если бы было - моя семья вряд ли могла позволить себе это. Мой интерес к творчеству (да и к чему-либо вообще) умер, еще не успев развиться, и если честно, меня это никогда особо не волновало.       Проходили дни, месяцы, годы; моя жизнь текла размеренно и тускло. Признаю, у меня была уйма возможностей развлечь себя (в том числе и не совсем законными путями), но я раз за разом отказывался от них, позволяя себе плыть по течению. Я закончил школу, переехал в соседний город и поступил там в универ, но все еще не видел смысла в том, чем занимался. Так уж получилось, что и учеба, и внимание окружающих давались мне довольно-таки легко; я был даже популярен, но в основном из-за доступности моих конспектов и отчасти из-за внешности, которую почему-то многие находили привлекательной. Высокий рост, худоба, выцветшие длинные волосы и мешки под глазами - я нередко пропускал еду и сон, к тому же у меня не было денег на стрижку, но окружающие наперебой говорили что-то про "таинственный шарм" и "эстетику". Меня бесконечно раздражало это внимание, и в итоге я отгородился почти от всех, кроме пары университетских приятелей, которые не упускали случая подколоть по этому поводу. Сейчас конечно я понимаю, что вероятнее всего они вели себя так из-за зависти, но тогда я не придавал этому особого значения.        Точнее, я не придавал значения вообще ничему. Живя словно по сценарию, механически смеясь и плача с людьми, на которых мне было совершенно плевать, показывая блестящие, но никому не нужные результаты. Моя душа умирала, снедаемая безразличием и холодом, неустанно преследующим меня по пятам; я был словно машиной, роботом, запертым в человеческом теле, вот только программный код все время выдавал сбой, но "починить" это никак не представлялось возможным. Чем больше времени проходило, тем сильнее я изнывал от этой странной тоски; к концу моего обучения в университете мое состояние было хуже некуда, и не в моих силах было что-то сделать с этим.       Однако, изменения во мне заметил лишь один из немногих приятелей (забавно, я ведь даже теперь не помню его имени), с кем я сдружился главным образом потому, что, как оказалось, мы оба были родом из моего городка. Чтобы помочь мне развеяться, он позвал меня с собой на выпускной вечер его младшей сестры; я согласился от нечего делать, к тому же мне тогда действительно необходимо было расслабиться, и где-то на задворках сознания блеснул интерес к тому, как выглядит теперь моя старая школа, единственная во всем городке.       Там я и встретил Энн. Я до сих пор помню все так отчетливо, так ярко до мельчайших деталей, будто бы кто выгравировал это событие в моей памяти. Воспоминание о нашей встрече не смазалось, не потускнело за все эти годы, хотя прошло уже около 5 лет.       Вроде как, она была чьей-то подругой и пришла за компанию, хотя и не училась в нашей школе - я сразу обратил внимание на ее озирания по сторонам и любопытные взгляды, обращенные в том числе и в мою сторону. Позже Энн рассказала мне, что тогда в ней вызвала недоумение моя отчужденность; скучающий и безразличный вид явно демонстрировал непричастность к этому "празднику жизни". Так оно и было: я не испытывал никакого веселья от происходящего и все думал, как бы незаметно уйти, чтобы не расстраивать друга. Но я бы так и дальше остался стоять и подпирать стену, если бы ко мне не подошла незнакомая, чуть пьяная девушка, и не завела со мной странную беседу.       "Во первых, я выпила тогда совсем немного!", - Энн каждый раз злилась, когда я рассказывал свои первые впечатления о нашем знакомстве, - "...и вообще все было совершенно не так, наверное ты забыл, что..."       Я каждый раз смеялся в ответ на ее возражения и каждый раз позволял ей перебивать меня и рассказывать свою версию. Это было своеобразной игрой; вот только дело в том, что Энн по-детски упорно отстаивала свою позицию, а меня это всегда забавляло, так что я с радостью позволял ей говорить то, что ей вздумается.       Когда она подошла ко мне, я сразу обратил внимание на маленькие смеющиеся морщинки вокруг ее глаз; эта черта удивительно ей шла, особенно в сочетании с широкой, такой искренне-наивной улыбкой. Энн нельзя было назвать красавицей согласно общепринятым стандартам: в ней не было ни капли той утонченности и, возможно, показушной чопорности, присущей большинству девушек ее возраста. Меня покорила простота и живость, насквозь пронизывающие не только ее внешность, но натуру; видя Энн первый раз в жизни, я мог читать ее как открытую книгу. Мне было легко с ней - не нужно было изображать заинтересованность, так как я впервые чувствовал, что она неподдельная. В тот вечер мы говорили "обо всем и ни о чем": сначала она спрашивала меня про школу и окружающих людей; я отвечал вяло и неохотно, но Энн оказалась на редкость интересным собеседником. Спустя время я напрочь забыл о скуке и обсуждал с ней совершенно невообразимые вещи, начиная от того, какие виды сэндвичей будут лучше всего продаваться в школьной столовой и заканчивая тем, какая рокерская прическа больше всего подойдет Аврааму Линкольну. Наш первый разговор казался настолько гротескным и абсурдным, что я сам удивлялся, что заставляет меня его поддерживать; но странно - я чувствовал, как от каждого слова, от каждой улыбки Энн моя душа, моя сущность (точнее, то что от нее осталось) просыпалась. Я был в огромном замешательстве, но в глубине души жаждал продлить это время, проведенное с ней - мы вдвоем блуждали по пустым коридорам, пока выпускники и преподаватели толпились на пришкольном участке, смеялись во весь голос, вслушиваясь в протяжное эхо; казалось, мы были знакомы уже много лет.       Когда выпускной вечер подошел к концу, мы обменялись контактами и я наскоро попрощался.        Мой приятель неустанно расспрашивал меня о ней, пока мы ехали обратно в общежитие, но я не был внимателен к диалогу и отвечал невпопад; меня хватало только на то, чтобы бессмысленно пялиться на пролетающие пейзажи за окном, пока с моего лица все не сходила широкая улыбка.       Впервые за 22 года жизни мне было так легко с кем-то.       Впервые я почувствовал себя живым.

***

      Я все так же смотрел отупелым взглядом на обрывки купюр.       Вспоминал, как около года назад теплым августовским вечером мы чудесно проводили время - Энн наигрывала какой-то фольклорный мотив на своей любимой гитаре, а я что-то невнятно бормотал ей в такт, покачивая головой. Вдруг она резко остановилась и хитро посмотрела на меня, словно ожидая чего-то; поняв, что мой сюрприз не удался, я неловко наклонился и достал из-под дивана чуть помятую коробку и с улыбкой протянул ей.       - Признаться, шпионом бы ты никогда не стал, - хитро улыбнулась Энн, принимая подарок из моих рук, - Слишком уж легко тебя раскрыть.       "Ты слишком хорошо меня знаешь", - я улыбнулся и неопределенно качнул головой, не озвучивая своих мыслей.       - А вообще это довольно неожиданно! Вроде как даже повода нет... - продолжала она, разрывая оберточную бумагу.       - Разве мне нельзя порадовать тебя без повода?       - Нет, но... Подожди, это что, ваза? - вскрыв коробку, Энн недоумеваще уставилась на подарок, а затем прыснула: - Танелен, ты вроде не моя тетушка, чтобы дарить такое!       Очень смешно! - я закатил глаза и усмехнулся, стараясь скрыть волнение. Вот-вот она заметит...       Звякнуло стекло. Затаив дыхание, я ожидал ее реакции.       - О боже! Тан, ты... -  Энн всхлипнула и резко подалась вперед; не успев ничего толком сообразить, я уже оказался в ее объятиях. Неловко поглаживая Энн по спине, я чувствовал, как в моей голове проносились миллионы мыслей, а сердце будто бы замерло на мгновение; прошло несколько долгих, мучительных  в своем ожидании минут, прежде чем она, успокоившись, отстранилась.       - Я... Я согласна!

***

      Это были единственные наличные деньги, хранившиеся у нас в квартире. Деньги, отложенные на нашу свадьбу.        Ни мне, ни Энн не хотелось устраивать масштабное мероприятие с обилием явств и сотней гостей - скромного торжества в кругу семьи и немногих друзей было бы достаточно для нас двоих. Конечно, мне было бы предпочтительнее просто сходить куда-нибудь на свидание в двоем, но Энн была настойчива -  ей хотелось, чтобы все было "как у людей": церковь, белое платье, гости, и прочие блорп. Я не видел во всем этом особого смысла, но было бы преступлением с моей стороны отказать ей.        Мы начали копить деньги год назад, требовалось всего около двадцати тысяч долларов, но для нас это было довольно существенной суммой. Это стало нашем маленьким ритуалом: каждый раз в конце недели складывать одну-две банкноты в стеклянную вазу, которую я подарил ей тогда. Энн всегда улыбалась так безмятежно и открыто, наблюдая за тем, как купюры постепенно заполняли вазу до краев, что у меня каждый раз теплело на душе.       Нужная сумма была уже почти накоплена, и совсем недавно мы начали составлять список гостей и планировать торжество.        Пока с неба не начал падать этот чертов пепел.       Обрывки бумаги и осколки стекла - это все, что осталось от нашей с ней мечты.       - Зачем... - прохрипел я, - Зачем ты это сделала?       - Я подумала, так будет лучше.       Она ухмылялась.       В глазах невольно защипало, я моргнул и взглянул на нее снова. Казалось, я смотрел в лицо совершенно чужому человеку, но в этот раз подобная мысль уже не вызывала у меня отторжения. Энн смеялась надо мной, над моей слабостью и болью - ее ядовитая усмешка, скрещенные на груди руки и равнодушный, холодный взгляд говорили об этом лучше всяких слов.       - Ты знаешь, - скучающе проронила она, склонясь надо мной, - на улице такая прекрасная погода! Зачем ты так плотно задвинул шторы? - ее обвинительный, не терпящий возражений тон заставил меня вздрогнуть. Она резким движением раздвинула их и оперлась на подоконник, мечтательно смотря вдаль.       - Танелен... - снова обратившись ко мне ненавистным полным именем, она продолжала свой пространный монолог. Безусловно, тогда ее мысли наверняка были очень далеко отсюда. Впервые я не мог прочитать ее - от наивной искренности Энн, которую я так любил, не осталось и следа. Даже манера речи поменялась до неузнаваемости - о, эти ломаные фразы, будто бы написанные дерьмовым сценаристом! Происходящее все больше и больше казалось мне фарсом.       - Этот снег такой необычный! Серый всегда был моим любимым цветом... - продолжала она, все еще смотря в окно, но я ее уже не слышал.       Я умолчал тогда и о том, что две недели назад в приступе истерики она сама наглухо задернула шторы, чтобы не видеть падающий с неба пепел, и о том, что Энн, которую я знал, ненавидела серый цвет. В этот момент все мои системы окончательно дали сбой - на негнущихся ногах, пошатываясь, я спустился в гостиную и нащупал телефон на комоде.       - Алло, Мишель? Ты можешь приехать сейчас? Да, верно. Да, я доплачу. Окей, жду тебя.       Я повесил трубку, чуть не оборвав провод, и медленно сполз по стенке на пол, всеми силами пытаясь подавить подступавшую истерику.