Смерть Душевного Покоя

Примечания автора: Что, если бы у Люцериса была сестра-близнец? Или: что, если я присоединюсь к тренду по написанию работ по пейрингу Эймонд/ОЖП, потому что мне нравится сильно измученная душа в длинном платиновом парике? По мотивам песни The Death of Peace of Mind - Bad Omen's

Глава 1 //miss the way you say my name

В первый раз, когда Эймонд Таргариен убивает человека, он делает это ради неё. Ему удобнее думать, что его руки измазаны кровью ради неё. Он поступил бы хуже, зная, что это не конец их истории, а всего лишь алое начало, словно дракон, мчащийся к врагу, которого видят только они. Валейна Веларион является проклятьем его существования и живет, чтобы мучить его. Он хочет её, он ненавидит её, он думает, что смог бы любить её. Перед тем, как это прекратится, кровь измажет не только его руки. Но сейчас ему тринадцать, ей одиннадцать, и прошли годы с тех пор, как они жили в согласии. Какой бы покой они ни испытали тогда, он был омрачён воспоминаниями о том, как её старший брат-близнец Люцерис лишил Эймонда глаза. Камень в руке одноглазого принца оставил вечный шрам на лице девочки после того, как она отгородила собой его и Джейкериса, а Люцерис достал свой мстительный клинок, который направил на Эймонда с худшим криком, который он когда-либо слышал из окровавленного рта Валейны. Это была первая вещь, которую она забрала у него, но он не сомневается, что она будет не последней. Он намерен отплатить ей тем же. Он обязательно возьмёт у неё что-нибудь, просто ещё не решил точно, что именно. Они будут брать и отнимать друг у друга до тех пор, пока ничего не останется, если он добьётся своего. Их семьи собрались вместе в тронном зале Красного замка по случаю представления Эйгона Младшего королю Визерису. Напряжение в зале было настолько сильным, что его можно было разрезать ножом. С одной стороны семья его старшей сестры одета в красное и черное, как лёгкая дань уважения их дому, в то время как плачущее тельце его нового племянника представляют полусгнившему королю. Джейкерис и Люцерис, с их густыми темными волосами, будучи точными копиями сира Харвина Стронга, стоят в зале его отца, как будто само их существование не является изменой. Юный Джоффри выглядит не более валирийцем, чем его старшие братья, и уж точно не похож на удивительно беловолосого младенца на руках его сестры. А ещё, есть Валейна. Она — противопоставление, противоречие бесспорному доказательству предательства Рейниры. В то время как её близнец Люцерис был насквозь сильным мальчиком, у неё были фиолетовые глаза Таргариенов и растрёпанные белые кудри, небрежно заплетенные на спине. Она выглядела, как точная копия самого раннего воспоминания Эймонда о Рейнире, его старшей сестре, похожей ровно настолько, что даже уличные зеваки могли задаться вопросом, была ли она такой же сильной, как её братья, или же воплощала собой семейство Веларионов, как то утверждал Визерис. Она валирийка, это точно, но разбавлена ли эта кровь кровью Стронга — вопрос спорный. Несмотря на то, что она родилась на семь минут позже Люцериса, в день своих одиннадцатых именин она больше походила на близнеца своей матери, чем на ребёнка, который делил утробу со своим братом. Она была одета в красное, цвета свежепролитой крови, и старательно игнорировала пристальный взгляд Эймонда. Он одет в черное, как и с того дня, когда его племянник лишил его глаза в отместку за то, что тот покалечил его близняшку. Хелейна, единственный член семьи, достойный хоть чего-либо, держит свою маленькую ручку на сгибе его плеча, и он чувствует призрачное шуршание её многоногих друзей на своей руке. — То, чего ты желаешь, будет стоить дороже, чем глаз, Эймонд, — шепчет ему Хелейна дрожащим голосом, как это всегда бывает после видений. Он знает, что лучше не реагировать, оставаясь совершенно неподвижным, и Хелейна снова погружается в тишину, а неровный голос их отца заполняет пространство между ними. Его сестра — сновидица, и Эймонд знает, что лучше не пренебрегать её случайными фразами. И все же он не может заставить себя подумать над словами, разобрать их значение и действовать подобающе, потому что она стоит перед ним впервые за три года и, черт возьми, не смотрит на него. Тем не менее Эймонд думает, позволяя своим мыслям блуждать, пока его отец произносит какую-то сбивающую с толку речь о семье. Он думает о тех спокойных днях до того, как её семья отбыла на Драконий камень, днях, напоминающих то страстное желание, которое испытывали и он, и Валейна, будучи в небе и летая на драконах, так же как и их братья и сестры. Она одна понимала печаль, разочарование, агонию и готовность сделать всё, чтобы заявить о своей претензии на наследие. Иногда, когда ему бывает одиноко, он вспоминает след от ожога на ее левом бедре, который он помог перевязать и спрятать от ее матери, такой же он носил на правом бедре, как свой собственный знак почёта. Огонь связал их в попытках завладеть их кровью, повреждая кожу и изводя нервы. Много тихих часов они провели, прячась в библиотеке, туннелях под Красной башней, в Богороще, наедине друг с другом. Эймонд не думает, что кто-то когда-либо понимал его так, как понимала Валейна. Она видела в нём хорошее и скверное, и принимала это так, как умеют только дети. Теперь они стали старше, и он начал задумываться о зрелости. Что будет дальше? Примет ли она его по-прежнему так же, как и тогда? Будет ли все так же, как и раньше? Теперь он стал старше и знает, что его долг приближается, стремится к нему с неистовой энергией, пока наслаждение свободой все еще отдается в нем звоном.   Это будет женитьба, уверен Эймонд, на какой-нибудь глупой дочери лорда, которая не сможет понять его мятежности или его любви к полетам, его потребности быть в небе. Его душа связана с самым свирепым и большим драконом в мире. Он изучает военное искусство, искусство боя на мечах, историю, философию и языки. А его ебаный брат превращается в пьяного дурака, отвергнутого грубыми словами их матери. Эймонд не прост, он видит взгляды, которыми обмениваются его мать и сестра, видит историю, стоящую между ними, тяжелую от невысказанных слов и будущего кровопролития. Какое ему вообще дело, сядет ли его старший брат или самодовольная сучка Рейнира на Железный трон после того, как их отец, наконец, уступит бой ранам, которые трон, похоже, намерен ему нанести? Хотя, честно говоря, он думает, что из них двоих Рейнира была бы лучшей правительницей. Эйгон — пьяный дурак, который лапает всех подряд, как будто это его право, данное богами. Даже сейчас Эймонд слышит шёпот, знает, что семья его матери не намерена когда-либо позволить Рейнире претендовать на трон. Если сам Эймонд не может получить это, обладая проклятьем второго сына, то, по крайней мере, Рейнира могла бы быть наполовину компетентной правительницей, особенно с их дядей Деймоном на ее стороне. Его мать слепа, но Эймонд — нет. Он будет младшим братом правителя, но еще не знает, будет ли этим правителем Эйгон или Рейнира. Он наблюдает, наблюдает своим единственным здоровым глазом. Чаще всего этот взгляд блуждает по Валейне, задаваясь вопросом, вспоминает ли она беззаботное время их детства так же, как он. Судя по тому, как она не сводит глаз с матери и крепко сжимает руку брата-близнеца, Эймонд предполагает, что она чувствует его пристальный взгляд, но пока не решила, что будет с этим делать. Никогда не упускающий возможности, он изучает ее. Ее волосы теперь длиннее, спускаются до бедер буйными локонами, и он не в состоянии понять, кто из ее многочисленных возможных отцов подарил их ей. Она одного роста со своим близнецом, но слишком молода, чтобы вырасти до уровня Стронгов. Шрам от той роковой ночи в глубинах Дрифтмарка отдаёт бликом в свете свечей, изгибаясь вниз по ее скуле, привлекая внимание к тому факту, что она является воплощением валирийской грации, даже сейчас, до того, как к ней пришли её первые кровавые луны. Уместно, думает он, что теперь они снова схожи. Конечно, он потерял целый глаз и приобрел самого большого в мире живого дракона. У нее же был волнистый шрам, пересекающий одну сторону ее лица, и склонность прятаться в местах, которые, кажется, может найти только он, точно как и дракон, всадницей которого она стала на следующий день после того, как они обменялись шрамами. Это был Серый Призрак, с чешуей цвета волос его всадницы. Печально известный дикий и отчужденный дракон, на которого претендовала печально известная дикая и отчуждённая единственная дочь Рейниры Таргариен.  С другой стороны, в последний раз, когда они разговаривали, она захлопнула дверь у него перед носом и, очевидно, умчалась седлать дракона в награду за ту роковую близость к смерти. Он слышал об этом из слухов: то, как она убедила своего близнеца слетать с ней обратно на Драконий камень той же ночью, вынудив свою мать начать их поиски, и как вернулась множеством часов позднее, покрытая пеплом и дымом, сидя на спине дикого дракона, который вызвал у её нового отчима чувство искреннего злорадства и восторга. Она заявила права на Серого Призрака, но это было рискованно, и Эймонд слышал, что даже спустя несколько лет она так и не рассказала правдивую историю о том, как заявила права на своего дракона. За три года, прошедшие с тех пор, как они обрели драконов и обменялись шрамами, она проигнорировала единственного ворона, которого он когда-либо осмелился ей послать, и таинственно отсутствовала каждый раз, когда Визерис принуждал их семьи находиться в обществе друг друга. Может быть, теперь она изменилась, может быть, она больше не такая отчужденная, как дикий дракон. Три года для тех, кто молод так же, как и они, могут означать огромные перемены.  В резком порыве движений и звуков весь зал начал разбредаться, многословная и не совсем отчётливая речь его отца, по-видимому, подходит к концу. Эймонд проклинает свою рассеянность, потому что она ушла, выбегая из зала со скоростью, которую он должен был предугадать. Еще до того, как он принял осознанное решение последовать за ней, он уже пробирается сквозь толпу, умело изворачиваясь от хватающей его за руку матери. Он не уверен, месть ли это за его отсутствующий глаз, ностальгия по утраченному времени, которое у них было в детстве, или что-то совершенно другое. Эймонд не может точно сказать, что именно толкает его вперед, возможно, лишь то, что он бессилен перед притяжением, тянущим его к племяннице. Это слово отдается эхом в его костях, как будто его предки Таргариены называют его глупцом, а его предки Хайтауэры проклинают тщеславие Отто Хайтауэра за то, что он смешал их кровь с семьей, проклятой любить себя во имя чистоты крови. Племянница. Возможно, ему всего тринадцать лет, но Эймонд Таргариен совсем не прост. На самом деле, он более самосознателен, чем ему хотелось бы, и он чувствует, что собственничество, которое он чувствует в этом простом слове, ни для кого не закончится покоем. Выскользнув из переполненного тронного зала с быстротой, на которую способен лишь второй сын, Эймонд тревожно озирается, пытаясь увидеть красное платье и белые кудри. Не найдя её в толпе, в нем появляется невольное уважение к прыткости Валейны. — Она давно ушла, — раздается неугодный голос у него за спиной. Медленно, не желая потерять еще один глаз, Эймонд поворачивается, разжимая руку с рукояти кинжала на бедре. Ее братья заботятся о ней, и это то, что он может понять. Если бы кто-то ранил Хелейну так, как он ранил Валейну, он может предположить, сделал бы что-то похуже, чем лишил её обидчика зрения. Его племянники стоят перед ним, и в их серых глазах застыла настороженность. Джейкерис, что на год младше Эймонда, находится в расцвете взросления, голос его звучит надтреснуто, а плечи сутулые, как будто он не был уверен в своем месте в этом мире. Рука Люцериса сжимает кинжал на бедре, и он смотрит на Эймонда, как на дикое животное. Эймонд почти фыркает. Возможно, Люцерис и владел мастерством клинка, который когда-то лишил его глаза, но все знают, что истинной причиной этой трагедии была маленькая девочка с дикими фиолетовыми глазами и длинным шрамом на ее прекрасном лице.  Джоффри, такой юный, ещё совсем ребенок, цепляется за руку Джейса, как будто в попытке спастись, глядя широко раскрытыми глазами на своего дядю с повязкой на глазу.  Хорошо. Страх пойдёт на пользу. Будущее для него не так ясно, как для Хелейны, но он знает, что рано или поздно ему понадобится их страх. — Я не думаю, что понимаю, о чем ты говоришь, племянник, — протягивает Эймонд с высокомерием, порожденным подражанию Деймону Таргариену ещё со времен детства, пока его мать не положила конец этим отношениям. — Валейна. Уверен, что она убежала к Серому Призраку. Она не хочет с тобой разговаривать, Эймонд, — твердо говорит Джейс, на этот раз его голос не дрогнул. Сдерживая ярость, которую он хочет выплеснуть, Эймонд просто изображает на лице ухмылку, которая, как он знает, сводит его мать с ума, так как каждый дюйм её принадлежит принцу Деймону.  — Что заставляет тебя думать, что у принцессы Валейны есть выбор? Мне нужно поговорить с ней насчет моего глаза. Он не упускает из виду, как рука Люцериса дергается на его кинжале.  — Следи за тем, как ты говоришь о моей сестре. — Конечно, дорогой племянник. Пожалуйста, передайте мои наисильнейшие извинения вашей сестре, — сдавленно смеётся Эймонд, уходя и игнорируя болезненное чувство внутри, вызванное сомнением относительно того, что он стоит спиной к детям своей старшей сестры. Это был дешевый трюк, но он без сомнений уколол его племянников. Может быть, когда-то раньше у них и был шанс стать настоящей семьей, но это давно погибло во вражде и подавленных чувствах. Как только он скрывается из виду все еще толпящихся лордов и леди двора, Эймонд бежит по залам со скоростью, неподобающей принцу королевства. Валейна где-то здесь, и Эймонд никогда раньше не терял её. Конечно, это было раньше, но он уверен, что это все еще игра, в которой он намерен победить. Несколько часов спустя он вынужден признать, что она, возможно, выиграла эту схватку. Он пропустил ужин, обыскал самые пыльные углы Красного замка и крепости Мейгора, но никаких признаков Валейны. Лишь мрачные взгляды её братьев, когда ему не посчастливилось столкнуться с ними несколько раз. Он даже летал верхом на Вхагар, изучая небо и надеясь мельком увидеть белые волосы и светлую чешую, он по спирали вылетел из Королевской гавани, почти летя к Драконьему камню, как будто она могла спрятаться там. Вот и всё? Была ли их дружба действительно погублена в туннелях, освещенных светом факелов, и кровью, пролитой на пыльные камни? Эймонд вынужден признать, что, возможно, он больше не знает ее, даже близко не так хорошо, как ему казалось. Возможно, игра, в которую они играли, уже закончилась, и началась новая, правил которой он еще не знает. После того, как он оставляет Вхагар в Драконьей яме, Эймонд решает, что теперь может обыскать и город. Если кто-то и был достаточно бездумным, чтобы бродить по самым захудалым улицам Королевской гавани, то это была Валейна Веларион. Даже в восьмилетнем возрасте она была буйной и отважной, считая себя неуязвимой под защитой своей матери-наследницы и любящего дедушки, отца и отцовской фигуры, которые избаловали ее. Если быть честным, он бы тоже избаловал ее, пошел бы на войну за единственного друга, который у него когда-либо был, не считая его родной сестры. Но это было до того, как Деймон Таргариен взял на себя роль отца в ее жизни. Боги, он может только представить, каким безрассудством наградил ее принц Блошиного конца. Валейна была настоящим драконом, отказавшимся быть прикованным к опеке Септы. Прикрыв свои характерные волосы и повязку на глазу темным плащом, Эймонд отправляется на улицы, по которым не так давно его тащил Эйгон. Он все еще чувствует приторно-сладкий аромат шлюхи, тонкий аромат женщины, которую Эйгон вручил Эймонду, сказав ему, что ему, наконец, пора стать мужчиной, не обращая внимания на тот факт, что его младший брат был на пол-ладони выше него в возрасте тринадцати лет. Эйгон сказал матери, что синяк под глазом, который поставил ему Эймонд, был результатом несчастного случая на тренировке, и прятал сломанный палец. Он был более достойным мужчиной, чем его жалкий брат, и ему не нужно было смачивать свой член у обычной шлюхи, чтобы доказать это. Пока он бродит по улицам, едва ли достаточно высокий, чтобы прохожие дважды подумали, прежде чем связываться с ним, Эймонд наблюдает за простолюдинами, которыми будут править его брат и сестра. В них есть радость, гнев, маленькие моменты простой жизни, которые он редко видит в своей собственной семье. И вдруг явно пьяный мужчина хватает женщину, которая, как надеется Эймонд, является его женой, и крепко целует ее, пока она хихикает. Ребенок плачет на руках у матери, нежно утихомириваемый любящим отцом. Все это время небо темнеет, и Эймонд задается вопросом, не было ли это ошибкой. Возможно, он ошибается и охотится за чем-то, что давно умерло. На улицах душно, они полны пьяниц и карманников, и все, чего на самом деле хочет Эймонд, — это небо. Почему он все еще ищет ее? Эймонд не может понять, чего он хочет. Он знает только то, что дракон, таящийся в его груди, отчаянно за чем-то следует и тянет его в этом направлении. Несмотря на предательство сира Харвина Стронга, наставившего рога Лейнору Велариону, этот человек проделал достойную работу по сдерживанию городской стражи в узде, поддерживая порядок, который Деймон насаждал огнем и яростью. Теперь же город превратился в беспорядок, свободный для всех худших представителей человечества, которые хотят поиграть с судьбой. Это похоже на удачу, когда Эймонд наконец сдается и взбирается на стену здания, используя плющ в качестве опоры для рук, нуждаясь в просторе и видимости, которые могло бы дать ему небо. Дом — ничто по сравнению с тем, когда он впервые взобрался на Вхагар, не говоря уже о том, что он впервые упал с ее спины еще до того, как она поднялась в небо. Достижение несопоставимых высот и падение обратно на землю — это его проклятие, его гордость. Отсюда он может видеть все в окрестностях поблизости от Блошиному концу с удобством. Здесь здания ветхие, темнота проникает во множество маленьких переулков, где не происходит ничего хорошего. Эймонд позволяет своему единственному глазу блуждать по зданиям, по аллеям, которые он может видеть. Не требуется много времени, чтобы его взгляд привлекла маленькая фигура, мечущаяся между домами по улице. Он не может сказать наверняка, но то же самое покалывание в животе, что было раньше, вернулось. Племянница. С уверенностью, рождённой за годы, проведенные на спине дракона, Эймонд прыгает по крышам, бесшумно ступая по красной черепице города, в котором он родился. Благодаря тренировкам и жесткости сира Кристона Коля, он легко спускается вниз по стенам здания, спрыгнув на улицу перед низкорослой фигурой в накидке. Внезапный ступор фигуры говорит ему все, что ему нужно знать. На ней темный плащ, характерные волосы надежно спрятаны внутрь, создавая впечатление хрупкой фигуры, которая не хочет, чтобы ее беспокоили. — У тебя есть предсмертное пожелание, племянница?.. Эймонду не нужно откидывать свой капюшон, он знает, что она точно знает, кто это такой, почему он здесь, и как он нашел ее. Он задается вопросом, заметила ли она, насколько глубже стал его голос с тех пор, как они разговаривали в последний раз. Но если бы он был старше и мудрее, то понял бы, что она напугана не просто так. Опыт еще не научил Эймонда смотреть дальше своего носа, поэтому он не замечает большую фигуру, которая следует за ней по темному переулку. Они — дети, играющие во взрослых, и вот-вот узнают последствия. Валейна не узнаёт его голос, быстрым поворотом головы позволяя одному длинному белому локону вырваться из-под капюшона. — Эймонд... — Давай, милочка, не нужно убегать от меня! Низкий голос что-то бормочет, явно пьяный, а слова запутываются друг о друга. Наконец, Эймонд смотрит за спину Валейны, отмечая тяжелую поступь человека, который, очевидно, следует за принцессой, в то время как в её глазах мерцает неподдельный страх. Его взгляд переключается на нее, и их старая связь мгновенно оживает, когда они смотрят друг на друга. Лавандовый встречается с фиолетовым. Эймонд, высокий, но еще не взрослый мужчина, делает шаг вперед, становясь перед Валейной, одной рукой сжимая кинжал, спрятанный под развевающейся тканью плаща. Она вцепляется в его плащ своими маленькими ручками, напоминая ему о том, как она молода. Как он молод. Как они все молоды, втянутые в эту игру. Она ребенок, ради всех святых. — Не нужно прятаться, моя сладкая! — мямлит мужчина, а внезапное появление Эймонда никак не останавливает его. Во всяком случае, мужчина начинает двигаться вперед более решительно. — Уходи сейчас же и придержи свой язык, — огрызается Эймонд, властный и холодный, в нем нет страха перед более крупным мужчиной. В нем течет кровь дракона, а драконы не позволят другим причинять вред тому, что принадлежит им. Рука, сжимавшая его плащ, исчезла, но он не может позволить себе обернуться и проверить, как там Лейна. Сейчас он должен верить, что с ней все в порядке, и ее собственная огненная кровь сохраняет ее достаточно горячей, чтобы обжечься. — Шевелись, щенок, и дай мне забрать свой приз, если ты понимаешь, о чем я, — мужчина подошёл достаточно близко, чтобы Эймонд мог почувствовать его тошнотворный запах, тяжелый от кислого вина и несвежего пота. Мужчина одет в лохмотья, вино пролито на то, что осталось от его дублета. Это заставляет губы Эймонда скривиться от отвращения. В одно мгновение Эймонд откидывает капюшон, наблюдая за тем, как глаза мужчины расширяются от страха при виде повязки на глазу и платиновых волос. Но у него больше нет времени на раздумья, потому что Эймонд вонзает свой кинжал в горло мужчины с яростью, которую не испытывал с того дня, как заявил права на Вхагар. Отдаленный рев эхом разносится по Королевской гавани, слегка сотрясая землю, и он знает, что Вхагар чувствует все, что он делает в этот момент. Хорошо. Пусть они помнят, что драконы — это то, что отличает Таргариенов, то, что дает им божественное право вонзать клинок в горло того, кто угрожает кому-то настолько могущественному, как они. Удивительно, но он не слышит голоса сира Кристона Коля в своей голове, когда забирает человеческую жизнь в первый раз, и уж точно не в последний. Теплая жидкость стекает по его пальцам, и это снисходительная интонация Деймона Таргариена, принца-изгоя, звучит в голове Эймонда, как в последний раз, когда его мать разрешила ему находиться рядом с дядей. Пламя и кровь, маленький принц. Одно из них принадлежит тебе по праву рождения, но если ты хочешь крови, тебе придется взять ее силой своего собственного меча. В тот момент, когда он отдергивает руку, из горла мужчины хлещет кровь, разбрызгиваясь по Эймонду мелкими брызгами. Это похоже на молитву, на благословение старых богов, которым его семья формально больше не поклоняется. Он никогда не чувствовал себя ближе к своему валирийскому наследию, никогда так остро не ощущал огонь в своих венах, струящийся в его собственной крови. Вот, думает он, что такое власть. Это — и полеты на спине ярости природы в облике плоти. Мужчина захлебывается собственной кровью и падает лицом в уличную грязь. Хорошо. Любой, кто угрожает Валейне Веларион, не заслуживает ничего, кроме пламени и крови, и поскольку Вхагар сейчас нет рядом, все, что Эймонд может дать, — это кровь. В порыве чистой свирепости Эймонд оборачивается, готовый убедиться, что Валейна осознает, насколько глупым было то, что она сегодня сделала. Он хочет знать, стоило ли это того, чтобы избегать его весь день. Но уже слишком поздно. За его спиной нет ничего, кроме пустых улиц и удаленных криков пьяных зевак. Она уже ушла, снова оставив его одного. И это будет последний раз, когда Эймонд дает клятву. Он скучает по тому, как она произносит его имя, слишком сильно, чтобы просто так ее отпустить.